Глава 12
Италия. Сан-Биаджо
2005 год
Слезы катятся от бессилия.
Соберешь их губами страстно.
К сексу жадному от насилия
Одержимый мной так опасно.
Я приму эту боль от тебя,
Ведь всегда есть риск заиграться.
Все равно ты найдешь меня
и в Аду, я могу не бояться…
(с) Ульяна Соболева
Они ждут внизу, как хищные птицы, задрав головы. Подергивая клювами – алыми ртами. Я вижу их из окна, вижу эту толпу. Несколько слуг, оставшиеся на ночь дяди с женами, их отпрыски и во главе этой стаи стервятников сам Мартелли старший. Сидит в кресле, поглядывая на окна веранды, и я вижу, как Сальва (нет, я никогда не назову его своим мужем, для меня он – смерть в человеческом обличии) швыряет вниз окровавленную скатерть и с удовлетворением складывает руки на груди, наблюдая, как его отец подцепил ее своей тростью, поднял. Показал гостям и отпихнул в сторону.
– Поздравляю, сын. Ты привел в наш дом дочь врага и сделал ее своей женой. На этой скатерти не только ее девственность, а и кровь твоего дяди, нерожденного брата и мачехи. Кровь твоей семьи.
Сальва схватил меня за локоть и толкнул вперед, к поручням веранды, резко поднял мою руку вверх.
– Юлия – моя жена! С этого момента она хозяйка этого дома, член нашей семьи. Ее дети станут наследниками клана. И каждый, кто не окажет ей должного уважения, будет иметь дело со мной! Ясно? Каждый без исключения!
Его пальцы сильно давили мое запястье, не давая опустить руку. Что за фарс? Он же сказал мне, что я никто! Что ты задумал, Сальва? В какую игру опять играешь? Делаешь назло своему отцу через меня?
– Браво! – захлопал в ладоши мой новоявленный свекр, и вместе с ним все остальные. Эти рукоплескания были неискренними, они смотрели на Паука с упреком и злостью. Среди гостей я заметила Марко. Он стоял, опустив голову вниз, и, кажется, как загипнотизированный, смотрел на скатерть с пятнами моей крови. Потом схватил ее и унес куда-то вглубь дома. Никто этого не заметил, кроме меня. Внутри все сжалось и от мысли – как же он выжил без донора, как все это время справлялся, позволил ли семье взять кого-то другого?
Я была ему безмерно благодарна. Если бы не Марко, мне бы не удалось прожить два года на свободе.
***
Сицилия. Палермо 2018 год
Как же я ненавижу этот дом. Каждый его угол. Каждый кирпич, из которого построены эти стены. Они напоминают мне о том, что это моя вечная тюрьма, клетка, в которой я обречена провести всю свою жизнь. И эти первые дни самые мучительные. Я все еще помню себя бесправную, жалкую, униженную всеми, кем только можно и нельзя. Помню, как слуги пачкали мою одежду маслом и меня стыдили при всех за неопрятность, а дона Рамона (управляющая) била линейкой по рукам за то, что есть грязь под ногтями, а как ей не быть, если вечером накануне я сажала цветы возле фонтана.
– Грязная. Такими руками хозяйские постели трогать непозволительно. Свиней кормить и то… Бездарная, безнадежная. Какого черта тебя здесь держат?
Опустила голову, стискивая руки в кулаки, но не смогла сдержаться, не смогла промолчать.
– Держат и будут держать, даже если я в дерьме вываляюсь, а ты еще раз ударишь, я тебе глаза выцарапаю, и мне ничего за это не сделают.
Рамона посмотрела на меня и поджала губы, а потом замахнулась, чтобы ударить, но я перехватила ее руку и изо всех сил оттолкнула. Да так, что та поскользнулась на невысохшем после мойки, полу и растянулась, проехавшись брюхом к ведру, задела его, и оно перевернулось так, что Рамона оказалась в грязной луже.
Смеха не последовало, они все повернулись ко мне с ненавистью в глазах.
– Ты что себе позволяешь? Ты!
– Дура! Теперь без ужина останешься!
– Пусть ее высекут!
Рамона встала с пола, приподняв мокрую юбку, подошла ко мне вплотную и процедила сквозь зубы.
– Ты…ты у меня от голода по стенкам ходить будешь.
Но меня никто не тронул. Ужина, правда, я так и не дождалась. Сидела в своей каморке на застеленной кровати и смотрела в окно на то, как птицы прыгают с одной ветки на другую, порхают, взмахивая крылышками, пока одна из них не врезалась в стекло и не упала на подоконник.
И я была бессильна ей чем-либо помочь. Она умирала, а я могла только смотреть и чувствовать, как текут слезы по щекам. Как будто эта птичка была мною. Веселая, маленькая и счастливая, пока не обманулась и не разбилась насмерть.
Свернулась калачиком на постели, прикрыв глаза.
Какие-то несколько лет назад все было иначе. И в этом доме жил тот, кого я боготворила, за кого получила удар ножом и ни секунды не пожалела… И зря. Все зря.
– Вставайте, синьорита. Я отведу вас в лабораторию.
Я уже к тому времени не сопротивлялась. Привыкла. Как будто это было чем-то совершенно нормальным – отдавать свою кровь, когда это потребуется для нормального функционирования Марко.
– Я недавно сдавала. Это слишком часто. – возразила скорее машинально.
– У меня приказ. Мне все равно.
Сухо сказал парень в темном костюме и с наушником в одном ухе. Да, им все равно. Всем здесь все равно. Только Марко всегда переживает, только он приходит узнать, как я себя чувствую, только он присылает мне шоколад и сладости с кухни.
Кровь брала все та же девушка с миндалевидными синими глазами и темными курчавыми волосами, выбивающимися из-под медицинской шапочки.
– Я только недавно сдавала… Разве можно так часто?
На меня не обращали внимание, перетянули жгутом руку и вонзили иглу в вену, и я почти сразу же поплыла, провалилась в пропасть.
В себя пришла от звука голоса… знакомого и такого страшного для меня теперь.
– Всю кровь, Марса. На нужды клана.
– Пожалуйста… Сальва, умоляю. Сальвааа! Меня это убьет!
– Я буду скорбеть.
Ощутила, как меня подняли на руки, в ноздри забился знакомый запах, легкими покалываниями потек по венам, оживляя, пробуждая.
– Сальваааа.
– Прощай, Марса!
Меня уложили на что-то мягкое, с запахом свежести, повеяло прохладой и ужасно хотелось спать. Но это был не сон, а скорее слабость и полудрема от нее. Когда тяжесть сковывает все тело и нет сил поднять даже руку.
Ощутила, как чьи-то пальцы убрали волосы с моего лица, как очертили мои скулы, губы, нос, как будто рисуя. Кто-то уселся рядом, грузно придавив кровать.
А потом я услышала его голос.
Я сдаюсь призраку любви,
А на преданность брошена тень.
Она единственная, кого я обожаю,
Королева моего молчаливого удушья.
Разрушь эти сладостно-горькие чары надо мной,
Вырвись из рук судьбы,
Сладостно-горькая,
Я не сдамся, она владеет мной.
Я несу этот крест,
Она стала моим проклятием.
Разрушь эти сладостно-горькие чары надо мной,
Вырвись из рук судьбы,
Сладостно-горькая!
Я хочу тебя.
О, как я хотел тебя,
И ты нужна мне.
О, как я нуждался в тебе.
(с) Перевод Bittersweet (Apocalyptica)
***
Сицилия. Палермо 2003 год
Сальваторе
Уснула. Из вены торчит шнур, который питает ее глюкозой. И он сидит на полу рядом, запрокинув голову так, что ему видны ее тонкие пальцы, свисающие с кровати слева от его головы. И он, словно верная псина, охраняет ее сон. Чтоб никто не разбудил и не тронул… Проглядел. Не проконтролировал. Не думал, что кто-то посмеет. Любуется ее запястьем, очертанием фаланг и коротко обрезанными ногтями. Он бы сдох, если бы они добровольно коснулись его лица, как когда-то. Вначале ему кажется, что это она так тяжело дышит, что, кажется, кровать дрожит, а потом понимает, что это его всего трясет. Потому что испугался, когда ее бледную до синевы увидел, когда пульс едва прощупался… Весь свой гнев на Марсу обрушил. На бывшую любовницу, верную, преданную…. Она поплатилась жизнью за то, что посмела попробовать отнять у него Вереск.
Пока спит, пока есть перерыв между ненавистью, тянется своими дрожащими пальцами к ее. Трогает кожу. Скользит между ними, сплетая со своими. И трясет так, как будто ничего более эротичного, более откровенного никогда не делал. Поднес к губам и прижался с широко открытым ртом к запястью, глаза закрыл, вдыхая, втягивая, вжирая ее запах. Не выдержал, потерся о ее ладонь. Жадно, как психопат, как избитый хозяйкой, виноватый пес.
– Моя единственная слабость, – едва слышно, – моя одержимость. Вереск. Ты, всегда только ты. Чтобы не делал… только ты, проклятая. Все на тебе завязано. Я расту, крепну, изменяюсь, матерею, я завоевываю этот гребаный остров, подминаю под себя людей, ставлю на колени самых сильных из них… а ты неизменна внутри меня. И я всегда получаю то, что желаю, выдираю у жизни, иду по трупам. Но все ничтожно, все не имеет никакого значения. Никакой радости от победы, никакого гребаного торжества. Потому что я всегда хочу только тебя! Тебя, бл*дь!
Приподнялся и склонился над ней, над ее лицом.
– И я тебя получу! Ты моя, Вереск! Ты принадлежишь мне!
Распахнула тяжелые веки и, едва шевеля губами, произнесла:
– А я тебя ненавижу и всегда… слышишь, всегда буду желать тебе смерти.
Ударила, засунула лезвие под ребро, достала до сердца и несколько раз провернула. Каждое слово – убийца.
– Значит, ты будешь желать ее и себе. Одну я тебя здесь не оставлю.
Италия. Сан-Биаджо
Настоящее время
– Доброе утро, жена.
Подскочила на постели, но не тут-то было, ее руки привязаны к спинке кровати за тонкие запястья. Не встать, не сдвинуться с места. Снотворное, добавленное в чай, сыграло свою роль. Она спала как убитая, а он сидел у ее постели, запрокинув голову, как когда-то, и не мог уснуть. Не мог даже лечь рядом. Потому что ее ненависть наэлектризовала воздух с такой силой, что, казалось, он взорвется.
– Я думала, ты уехал. Отпусти меня немедленно!
– С чего бы мне уезжать? Я только что женился и собираюсь провести незабываемый медовый месяц со своей женой.
– Ты хотел сказать – ужасный месяц.
– Для кого как. Для меня он более чем охрененный. Я собираюсь весь этот месяц зверски трахать тебя.
Сальваторе стоял перед ней с наглой ухмылкой, ему нравилось заставать ее врасплох. Решила, что он оставит ее в покое. Размечталась. Он слишком долго ждал, слишком долго искал эту маленькую дрянь и теперь, когда нашел, не собирался отказывать себе ни в чем. Подошел к постели и наклонился над застывшей девчонкой. Она смотрела на него с вызовом и дергала связанными руками. Сиреневые глаза наполнены яростью и болью. Как всегда, мать ее. Беспрерывно, всегда для него только один и тот же взгляд. Ничего… он привык. Лишь бы видеть ее глаза… потому что от мысли, что они закрылись навсегда, он едва не превратился в живой разлагающийся труп. И если его больная, дикая любовь к ней безответна, ему насрать. Ее и на десятерых хватит. И он убьет каждого, кто посмеет им помешать. Или… причинить ей боль. Потому что мучать ее может только он сам.
– Отпусти меня немедленно.
– Мне нравится, когда ты беспомощна.
– Почему? Потому что боишься, что я выцарапаю тебе глаза?
Расхохотался, а внутри все дернулось от ее взгляда, полного адской и черной ненависти. Взгляд-смерть. Ничего, малая, подохнем вместе.
– Нет, потому что так я полноценно ощущаю свою власть над тобой… а еще, чтобы наказать тебя за все, что ты натворила, маленькая моя сучка. Когда ты дергаешься на кровати, твоя грудь подпрыгивает, и у меня встает.
– Как же ты…отвратителен.
– Ты скоро узнаешь, насколько отвратительные вещи я с тобой сделаю.
– Я буду молить Бога, чтобы умереть до того, как это произойдет.
– Позовешь его, когда будешь кончать.
– Никогда! С тобой никогда! – выпалила, и щеки стали пунцовыми от прилившей к ним крови.
– Однажды уже кончала.
– Тогда я не знала, какая ты мразь.
– Ничего, мы будем знакомиться дальше, чтобы ты представляла, КАКАЯ я мразь в полной мере.
Подошел к ней и прислонился лбом к ее гладкому лбу, зарываясь в разбросанные по подушке волосы пальцами. Вдыхая запах вереска и чувствуя, как скачет сердце в груди. Бешено соскучился по ней за эти годы, адски изголодался, и плевать даже, если это не взаимно. Привлек к себе за затылок и коснулся губ губами. Пробуя на вкус. Провел языком по ним, а потом не выдержал – зарычал и набросился на ее рот, впиваясь со всей силы, ударяясь о зубы, чувствуя вкус ее крови во рту, ворвался языком, сплетая с ее, забирая прерывистое дыхание. Резко отстранился, чтобы любоваться раскрасневшимся лицом, влажными от слюны красными губами с капелькой крови на нижней. От ее красоты хочется взвыть, но вместо этого он гладит ее скулу, ласкает большим пальцем уголок рта.
– Думала обо мне, Вереск? М? Когда со своим Ромео зажималась, обо мне вспоминала?
– Ни разу! – хрипло выкрикнула, пристально глядя ему в глаза, тяжело дыша и слизывая языком кровь с губы. – Забыла, как только удрала с этого проклятого места… Хотя, нет. Вру. Я вспоминала о тебе в кошмарных снах, а когда просыпалась… молила Бога о том, чтобы это был просто сон.
Специально злит его, режет словами-лезвиями, вспарывает ему вены и знает об этом. Думала. Он знает, что думала. Видит по ее затуманенному взгляду, слышит в участившемся пульсе и по рваному дыханию…и по запаху.
Усмехнулся и, одной рукой обхватив за талию, резко прижал к себе, привздернув вверх.
– Ты все еще не умеешь лгать, только кусаться, – демонстративно принюхался, – не думала, говоришь, – склонился к ее уху и провел языком по аккуратной раковине, по мочке, а потом закусил и резко выпустил, – ничего, малая, я заставлю тебя думать именно сейчас…, – опустил ладонь на ее ягодицы и сильно сжал, вдавливая в себя, – не бойся, тебе понравится.
– Меня стошнит, когда лапы убийцы коснутся моего тела.
– Не стошнит… поверь. Тебе понравится. Ты будешь ненавидеть не только меня, малая, но и себя тоже… за то, что хочешь меня.
Сжал ее подбородок пальцами, заставляя посмотреть себе в глаза:
– Не помню, чтобы тебя тошнило, – провел второй рукой ниже по упругим ягодицам под ночнушку, поднимая ее вверх, касаясь кончиками пальцев, – когда я ласкал тебя, – отодвинул полоску трусиков и мощно погрузил в нее средний палец на всю длину. Всхлипнула, а Сальва резко выдохнул в миллиметре от ее губ, приоткрыв рот и щелкнув языком, – даааа, когда цветок вереска терся о твой клитор. А я представлял, как вылизываю тебя всю и трахаю языком, – толчок пальцем, несильно. Только подразнить, сжимая подбородок и заставляя смотреть себе в глаза, видя, как плывет ее взгляд, – тебя когда-нибудь трахали языком, Вереск? Твой Ромео лизал тебя?
– Ты омерзителен. И это самое ненавистное воспоминание для меня. Ты и я. Нет ничего хуже.
– Ничего. Привыкай. Я подарю тебе миллионы грязных и ненавистных воспоминаний. Это будет одно из них.
Наклонился, чтобы поцеловать ее снова, но она укусила его за подбородок. Сильно, яростно и больно. Дернулся назад и сдавил щеки пальцами.
– Это все, что ты можешь, малая? Я разочарован!
– Развяжи меня, и ты увидишь, что я могу.
– Ты нравишься мне связанной.
– Никогда ни от одного твоего прикосновения мне не было хорошо. Ты забыл? Я намеренно тебя соблазнила. Чтоб мой отец уничтожил твое проклятое семейство!
Удары ниже пояса, в самый пах, чтоб скрутило от боли, чтобы вызвать вспышку ненависти.
– Не выйдет, – зашипел ей в лицо, – этот этап уже пройден.
– Убери свои проклятые пальцы с моего тела. Мне противно.
– Неужели? А так?
Сальва прищурился, задвигал внутри нее пальцем, стиснул челюсти, чувствуя, как дух захватывает от ее красоты, от этой муки на нежных чертах, с проблеском возбуждения, с сухим блеском в глазах. И там внутри так узко, так тесно и мокро. Стенки плоти трепещут и сильно сдавливают, от одной мысли, что она точно так же сдавит его член, потемнело перед глазами.
Взял бы прямо сейчас, отымел везде. Каждую дырочку. Но он хотел ее агонии. Чтоб умоляла взять и кричала для него. Наклонился и рывком сорвал трусики. Склонил голову в бок, любуясь ею. Тем, как выделяются соски под тонкой блузкой, и свело скулы от желания засосать их в рот. Смотрел, как оголились стройные ноги. Сглотнул и откашлялся. Захотелось прочистить горло и успокоиться. Медленно вытащил палец, покрутил его на свету, потом прижал к ее губам, испачкал их ее соками.
– У женщин есть одна охренительная особенность. Они могут сколько угодно лгать, но их тело лгать не умеет. И ты течешь для меня. Мокрая, горячая. Пару толчков, и ты бы забилась в экстазе.
Молчит. Отвернулась в сторону. Кусает губы, а тело мелко подрагивает.
Подошел к подносу с виски. Плеснул себе в бокал, достал из хрустальной вазочки кусочки льда и бросил в бокал, повернулся к ней, извлекая из кармана портсигар, затем сигарету, прикурил и, слегка прищурившись, выпустил дым в ее сторону ровными, аккуратными кольцами, пытаясь хоть немного успокоиться, остыть:
– Хочешь, я расскажу, что сделаю с тобой сейчас? Я разорву на тебе эту тряпку, раздвину твои ноги и буду тебя рассматривать. Всю. Я так ни разу и не видел тебя, Вереск.
– Не Вереск. Юля. Ты сказал, что я по-прежнему для тебя никто!
– Тебя это ранило, малая? Прости. Я был зол. Совсем не хотел причинить тебе боль.
Нет, он и не думал извиняться, и его тон был более чем издевательским.
– Нет. Утешило. Потому что я тебе действительно никто. А большей боли ты мне уже не причинишь.
– Ошибаешься. Для начала, ты – моя игрушка. Законно купленная, с лицензией и чеком из магазина, и, если ты сломаешься, я раскрошу тебя в пыль, имея на это все права.
Облокотился о подоконник, предвкушая зрелище и одновременно адскую пытку.
Наглая сучка, думает, что ей удастся его задеть. Вывести из себя. Заставить сорваться. И у нее почти получается… но за эти годы многое изменилось. И самое главное, что он понял одно – он хочет, чтобы Вереск принадлежала только ему и всегда была рядом. Какой ценой – значения не имело.
«Но все это часть игры, малая. Жестокой по отношению к нам обоим. Но я скорее бы вскрылся, чем отказался от нее».
Подошёл к девушке, потряхивая бокал, размешивая кусочки льда. Достал один и, наклонившись, коснулся им груди, обвел полушарие.
– Твоя тряпка меня раздражает.
Привычным жестом разодрал ночнушку и раскидал в стороны края, обнажая грудь. Стиснул челюсти, когда посмотрел на ее маленькие, сжатые в тугие узелки, соски. Ему хотелось грызть их, сжимать, тереться о них озверевшим от похоти членом, кусать эти вершинки до крови, жадно посасывать их, слыша, как она стонет.
Наклонился и развел ее ноги в стороны сразу двумя руками, придавив к постели, прижал одну ногу своим коленом, а вторую – ладонью.
Сильно затянулся сигаретой, видя, как блестит от влаги розовая плоть. Свело скулы от желания вонзиться в нее языком. И его трясет от этой картины. Член болезненно дернулся, и заныло в паху.
– Ну как, тошнит?
– Да, – сдавленно, отворачивая голову и кусая губы. – Так тошнит, что хочется сдохнуть.
– Ничего. Потерпишь.
Уже зло, чувствуя, как ее слова достигли цели и впились острыми рваными краями в его сердце.
Не обращая внимание на ее протест, потер кусочком льда сосок, повел им по животу вниз, скользнул в маленькую ямку пупка, потянул льдинку к лобку, обвел нижние губы. Ее бедра мелко подрагивали, она не дышала, закрыв глаза и стиснув руки в кулаки. Обвел прозрачным камнем клитор.
Наклонился к ней, всматриваясь в раскрасневшееся лицо.
– Ты хочешь кончить, Вереск? Как тогда? Хочешь? Только скажи…скажи, и я надавлю сильнее, войду в тебя… будет ох***но сладко.
– Нет…нееет!
Не смотрит, только всхлипывает и закрывает глаза. Расстегнул одной рукой штаны, извлекая член, сдавливая у мошонки, встряхивая, ощущая тяжесть собственной налитой плоти. Прошел по ней сжатой ладонью, надавливая на вздувшиеся вены, не прекращая трогать ее промежность то льдиной, то указательным пальцем мягкими круговыми движениями вокруг распухшего клитора, согревая и охлаждая. Бл*дь, какая же она красивая везде. То ли плачет, то ли бьется в истерике, дергая руками на веревках, задыхаясь, выкрикивая свое беспрерывное «нееет». Близка, так близка к наслаждению. И у него все плывет перед глазами. Растекается в кровавое марево похоти… и дичайшей злости.
– Правильно, малая, – хрипло и рвано, у самого ее лица, – нееет!
Положил льдину на гладкий лобок и остекленевшим взглядом смотрел, как он тает, а сам дергал рукой все сильнее и сильнее, вверх-вниз, то сдавливая головку, то отодвигая крайнюю плоть вниз, сильно, резко, наблюдая, как прозрачные струйки стекают по розовой плоти, огибая пульсирующий узелок, как судорожно сжимаются мышцы у самого входа. С диким ревом, раскрыв широко рот, уставившись на совершенно растаявший лед, он брызнул струей на ее плоть. Запачкал всю, утопил в своей сперме плоский живот. Какое-то время еще смотрел на ее лицо с закрытыми глазами, потом спрятал все еще упругий член, застегнул ширинку.
– Оргазм надо заслужить.
Похлопал по щеке.
– У тебя еще будет шанс.
Освободил ее руки, швырнул на живот полотенце.
– Вытрись или помойся. Нас ждут за завтраком.