20

— ..Тезис одиннадцать, — сказала Ван-Ван, — к любви невозможно подходить с рациональной точки зрения. Её невозможно объяснить. Она просто или есть, или нет.

— Это твоя позиция на этот счёт, или ты сейчас повторяешь за книжными источниками? — спросил Орди лениво. — Потому что, если последнее, то я бы им не доверял.

— Нет, это моя позиция! Это я так считаю!

— Хм. Знаешь, как легко людям внушить, что они своим умом дошли до чего-то? Свободу разума принято переоценивать. Мы собираем информацию, распространяем её, и в этом процессе очень мало гигиены и очень, очень много лжи. Это настолько простая игра, что даже неинтересно… Что такое эта твоя любовь? Психологическое (или психопатологическое, если уж на то пошло) состояние, философский концепт, инстинкт размножения, игра гормонов, самообман… Подчеркни нужное, и ты получишь ответ на свой вопрос. Ничего, что нельзя объяснить.

— Это не настолько просто.

— Боюсь, что именно настолько. Другой вопрос в том, какими именно украшениями конкретный человек хочет обвешать это праздничное дерево.

— Ты говоришь, как циник, который боится любви!

— Я говорю, как человек, который немного представляет себе, как работают человеческие мозги. Любовь можно объяснить. По-разному в рамках разных систем координат, признаю, но нет в ней ничего неназываемого, сакрального и вечного. Она порождает чудовищ так же часто, как ненависть, а может и чаще. Её так называемые “чистота и свет” — просто социальный конструкт, очередная ложь для маленьких девочек, которые…

— Ты просто не испытывал этого сам!

— Мне не нужно что-то испытывать, чтобы со стороны оценивать воздействие этого чего-то на мозг… Хочешь ещё шоколада?

— Да, пожалуйста… И всё же, Адан, ты не понимаешь.

— Я понимаю, что нам стоит пока что оставить пункт одиннадцать среди спорных.

— У нас все пункты получаются спорными!

— И это о чём-то говорит, да?.. Так что там в пункте двенадцать?

— Ты просто зануда!

— Я сочту это комплиментом. Так что, пункт двенадцать…

— Любовь побеждает всё!

— Хм. Считай меня побеждённым.

— Да?

— ..Ну, это самый идиотский аргумент, который можно придумать, так что я некоторым образом побеждён…

— Эй!

— Что — эй? Я всего лишь говорю тебе правду!

— Все знают, что любовь побеждает даже смерть!

— Неужто сама не знаешь: то, о чём все говорят, в большинстве случаев полная чушь? Потому что пока что я не слышал о многих подтверждениях такой идеи, если не считать парочки старинных ритуалов один другого сомнительней, конечно. А так все умирают. Каков градус любви достаточен, чтобы не умереть? Даже странно, что учёные умы до сих пор не озаботились этим вопросом!

— Это не так…

— Конечно, не так. Хочешь знать, откуда это всё пошло? Мы не будем касаться любви высшей как философской концепции, потому что в любом случае разговор явно не об этом. Но остальное-то? Любовь противопоставляют смерти, потому что она является проявлением инстинкта размножения. Таким образом, любовь (или то, что под ней подразумевают) фактически не даёт человеческой популяции перестать быть. Любовь заставляет нас продолжаться. Умирают одни, появляются другие, колесо крутится, всё работает исправно.

— Вот видишь, разве это не доказывает, что любовь побеждает?

— Жизнь побеждает, в конце концов. Вот чью победу я склонен праздновать в данном случае. Но это никогда не окончательная победа. Колесо — оно про вечное сражение жизни и смерти, где победа идёт за поражением и дальше по кругу, где никто не может победить, да и не стремится, потому что окончательная победа не будет иметь ни малейшего смысла. И обе стороны порой пользуются разными орудиями, будь то любовь или ненависть, или ещё что. Любовь убивает нас так же часто, как спасает, это игра случайностей, в которой никогда не угадаешь. Так что нет, прости.

— Есть ещё и другое понимание этого. Любовь меняет людей!

— Есть, признаю. Любовь (или скорее наличие тех, кого можно любить) может, конечно, вернуть отчаявшемуся и запутавшемуся разуму желание жить. Но это о соломинках и спасении утопающих, о стадных инстинктах и изменениях в мозгу, о стремлении к саморазрушению, его причинах и границах. Любовь помогает отступить от саморазрушения, сменить один иллюзорный мирок на другой. Проблема только в том, что способ этот не настолько универсален, как принято верить. И он уж точно не единственный. Опять же, с тем же успехом любовь может лишить желания жить, загнать в клетку и оставить без всего. Грустный, но проверенный историей факт… И, снова, вопрос везения. Это как играть в шансы…

Они были очень милые, правда.

Вот тут честно признаюсь: я дал себе время понаблюдать за этими двумя, потому что они просто были поразительно милы. Устроились за дальним столиком студенческого кафе, обложились бумажками, как будто ничего другого в мире и не было, и рассуждали о любви.

Судя по всему, пунктов моя подопечная настрочила предостаточно, потому что работа получалась объёмной…

Вот правда, училась бы она с таким рвением, с которым тезисы о любви строчит! Не то чтобы необычно для девы её возраста, но всё же… Всё же.

Я ещё какое-то время понаблюдал за ними издалека. Я думал о любви. И о том, что в целом неважно, кто из них прав, пока они сидят вместе, вопреки приговорившей их судьбе и всем несостоявшимся смертям, и рассуждают о том, что словами таки, наверное, не скажешь…

Я дал им время до того момента, как над Академией раздался звук гонга, оповещающего о начале практических занятий. Только тогда я появился перед хозяйкой, всем своим видом напоминая, что нам с ней, вроде как, ещё учиться.

*

— Разминка! Не спим, дамы и господа! — голос куратора Родца разносился над полем. — Какая польза от всех ваших заклятий, если вы не умеете бегать? С беготни в нашем деле всё начинается, кто не умеет бегать, тот уже сдох! Шевелите булками, я сказал!

Ван-Ван, задыхаясь, упорно бежала вперёд.

Силовые упражнения всё ещё давались моей подопечной очень тяжело, хотя постепенно вырабатывающаяся привычка в сочетании с некоторыми подсказанными мной секретами помогали ей кое-как справляться. Впрочем, нынче у неё всегда была компания в лице Анати, что было в целом очень хорошо, но…

— Эй, Снежок, что ты думаешь об этом? Я считаю, что всё это очень странно. Ты знаешь, я не думаю, что мы должны во всём подчиняться хозяевам, но все эти идеи с расширением границ для фамилиаров… Это немного опасно, да?

— Наверное.

— Нет, правда. Почему мы не можем просто быть равны? Это же так просто!

— Ты так думаешь? Очень мило с твоей стороны.

— Конечно, я так думаю! Я не понимаю этих качелей туда-сюда, как будто мы все в каком-то безумном мире, где просто невозможно просто жить мирно и любить друг друга, помогать друг другу. Это была основная идея всей этой Академии, так ведь? Исправить старую несправедливость, дать духам и людям шанс на… что-то. Почему этого никто не понимает?!

— И правда, — сказал я, — почему никто этого не понимает? Странные люди.

— Я рада, что ты меня поддерживаешь, — вздохнула Персик. — Иногда у меня чувство, что все вокруг просто не хотят видеть несправедливости, не хотят говорить об этом! Почему они не могут просто жить?

— А почему не можешь ты? — нет, не сдержусь.

Мне нравилась Персик, правда.

Я много раз встречал таких детей, как она, и во многом восхищался ими. Она напоминала мне Мин-Мин, если уж на то пошло.

Но мне было тяжело на неё смотреть, и ещё сложнее это всё обсуждать, слышать все эти рассуждения о всеобщей дружбе и прочих мифических животных.

— В каком смысле я не могу? — спросила Персик растерянно. — Я как раз могу! Я всегда говорю, что думаю…

— И это никогда никому не вредит, — усмехнулся я. — Никому не мешает и никого не огорчает…

— Кто-то должен говорить правду!

— Кто-то — должен. И всё же, иногда тебе не стоит забывать, как дорого эта правда может стоить.

— Разве правда не бесценна?

— И ты готова платить за неё чужими жизнями?

— Я рисковала только собой!

— Разве? Ну, тебе виднее. Но мне кажется, как минимум твоя подопечяная могла очень серьёзно пострадать из-за этой ситуации. Тебе так не кажется?

Персик остановилась и уставилась на меня.

— Я рисковала, но это не из-за моей хозяйки. Я никогда не спрашивала… Что на самом деле случилось, когда меня оправдали? Это не было чем-то обычным, так?

Ну да, она всё же совсем не глупа. И довольно сложно будет ответить на этот вопрос.

— Обычным, необычным… Много чего случилось, на самом-то деле. Если честно, ты тем своим дурацким выступлением запустила такую лавину, что остаётся только завидовать масштабам.

— Но… Это что-то… Хорошее?

Я с сомнением посмотрел на дух дубовой рощи, пытаясь представить, как она отреагирует на честный ответ.

Нечто вроде: “Парой честных слов ты неосознанно запустила процесс, который убил несколько людей, которые того, пожалуй, заслуживали, если я берусь судить, больше людей, которые того скорей всего ничем не заслуживали. Ты лишила Бао-Ко голоса, и не его одного. Ещё, возможно, ты спасла множество магов и духов, но это не точно, это только если мы сыграем всё это правильно, что совсем не факт. А да, и в обмен на твоё существование я, сам того не понимая, отдал свободу и одну из жизней женщины, которой я так и не успел признаться в любви. Всё это, так или иначе, случилось потому, что ты не умеешь молчать и говоришь правду. Так скажи мне, хорошо или плохо? Скажи, потому что я вот не знаю.”

..Да, я мог бы нечто подобное сказать.

Но, в отличие от Персик, я не считал, что сказанная вслух правда всегда бывает уместна. Время и место, как и для всего.

Потому я сказал ей только:

— Ты сама видела, сколько народу ввязалось в эту историю. Думаешь, характеристика “только хорошее” уместна, если мы говорим о последствиях?

— Но к духам стали по-другому относиться! Это случилось на следующее же утро! Значит, в конечном итоге, всё было не зря, так?

— Пожалуй.

— И всё же…

— И всё же кто-то должен говорить, когда другие молчат, потому что иначе зло будет думать, что оно в своём праве и никто не говорит против него. Разве это не так, Снежок! Скажешь, я не права?

— Права. И не права одновременно. Не смотри на меня такими глазами, просто запомни: правда — очень хорошая штука, не сомневайся. Но у любой правды есть цена. Пожалуйста, не забывай и об этом тоже, потому что рано или поздно это может ударить по тебе боевым бумерангом. Очень больно ударить…

— Строимся! — голос профессора Родца прервал разговор, который в любом случае пока что не имеет смысла — слишком ранняя доставка, дамы и господа. Я встречал таких, как Персик, и это замечательные существа, но пытаться обуздать их энтузиазм имеет смысл только после лично набитых шишек. Да и стоит ли? По-своему и она права: кто-то должен говорить.

Ну а кто-то — разгребать последствия сказанного.

— Разбиваемся на пары, стандартный спарринг! Брэндт, ты сегодня снова со мной! Остальные — по счёту и весу!

В этом тоже ничего нового: моя подопечная обычно становилась в пару с куратором, потому что Родц постепенно работал над её боевым стилем, прощупывая ограничения и способности. После спаррингов с ним Ван-Ван всегда выглядела совершенно измученной, но с каждым разом её техника становилась немного лучше, а атаки — изощрённее…

Сегодня, с другой стороны, Родц по-настоящему пошёл вразнос: нам с Ван-Ван приходилось сложно.

Мы обменялись ударами, и довольно быстро Ван-Ван оказалась на песке.

— Куратор Родц, я не могу…

— Не спи, Брэндт! Если у тебя находится время пугать всяких дурочек в мужских общежитиях и сражаться с матушками заклятых подружек, будь добра и со мной драться всерьёз!

— Я не…

— О, пожалуйста, избавь меня от необходимости это выслушивать. Я куратор грёбаного боевого факультета, у меня была не лучшая ночь и довольно хреновое утро, я не настроен на сказки, благо много таких наслушался. У меня к тебе нет вопросов, пока ты не переходишь границы. Единственное, на будущее: со всеми проблемами, связанными со взрослыми, ты бежишь ко мне. Это понятно?

— Да, разумеется, — о, я уже начинаю отличать тон, в котором звучит голос Ван-Ван, когда она лжёт. Можно ли считать это признаком зарождающегося доверия?

— Ага, а теперь ещё раз: в следующий раз я не буду тебя прикрывать. И задавать вопросы начну при всех. Это понятно?

— Да, — это прозвучало честнее.

— Хорошо. Следующее, и подумай внимательно, прежде чем отвечать: должен ли я соваться в историю с твоими родителями?

А вот теперь её передёрнуло.

— Мои родители от меня официально отказались, там нет больше никакой истории…

— Не играй в дурочку. Должен ли я сообщить в соответствующие инстанции о проблеме? Прошло много времени, но…

— Не было никаких проблем! Мои родители — хорошие люди! — это прозвучало с лёгкой дрожью в голосе.

Родц приподнял бровь и очень внимательно посмотрел на Ван-Ван.

— Да? Ну ладно, если так, то конечно. Если вдруг, по какой-то смешной и нелепой причине, изменишь своё мнение и решишь, я тут, и…

Его прервал шум на другом конце поля, крики и магические взрывы. Родц тут же подобрался и рванул туда.

Я присмотрелся и — о, Гэвин! Повалил какого-то парня, которого я кажется видел в компании совоюноши, на землю и кулаками буквально месит его лицо. Окружающие пытаются оттащить его, но парень явно не в себе: перекошенное от ярости лицо, пошедшая вразнос магия и общие признаки неадекватности. Ке-Ша, опять же, показал себя очень неплохим бойцом — хотя, конечно, тут может сказываться отсутствие у него ограничений. Смог держать на расстоянии леди Серебро и Персик, не позволил ловкому Кинжалу впиться ему прямиком в глотку, что как бы — впечатляет.

— О нет! — вскрикнула Ван-Ван и вроде как потянулась туда, но потом явно растерялась, не зная, на чью сторону встать. Я мысленно облегчённо вздохнул, потому что ещё не хватало нам в это вмешиваться. Опять же, проблему решил куратор Родц, который буквально за шиворот стащил Гэвина с поверженного противника.

— Фронн! Какого хрена?!

— Ты не слышал, что эта мразь несла о моём брате…

— Я не спрашиваю, кто что несёт, чего я только не наслушался от вас, кучки малолетних агрессивных идиотов! Я спрашиваю, какого хрена ты здесь делаешь, если я тебе ясно сказал: неделю ты тут не появляешься и ничего сложнее лёгкого ветерка не колдуешь. До тебя с первого раза не дошло или как?

— Я могу тренироваться! — о, как его от ярости-то перекосило.

— Нихрена ты не можешь! Я закрываю глаза на это только из-за твоих обстоятельств, и только в этот раз. Выметайся с поля и не возвращайся в ближайшую неделю… Или сколько там тебе понадобится, чтобы собрать своё дерьмо в кулак и вести себя, как человек… И да, мне нужна печать от нашего ведущего менталиста, подтверждающая, что твои мозги пока ещё не вытекают у тебя из носа.

— Но…

— Пошёл! Иначе я тебя начильно упакую.

Гэвина трясло от ярости, но мозгов и самоконтроля на то, чтобы хотя бы не броситься на Родца, у него хватило. Выругавшись, Гэвин рванул прочь. Но, стоило мне вздохнуть с облегчением, как Ван-Ван, тихо охнув, побежала за ним.