Глава вторая

Нет-нет, она вовсе не пытается принарядиться! Просто, она же принцесса, нужно же выглядеть достойно, да?

Так убеждала себя Сента, вертясь на другой день перед зеркалом в раме из морёного дуба и поминутно требуя у камеристки поправить то кисти шали, то перья в причёске.

Сегодня предстояло официальное свидание с женихом — прогулка по заливу на небольшой шхуне и обед. Красивая даркийская традиция, родом из языческого прошлого, когда невест принцев и женихов принцесс так представляли Морскому богу и трепетали пред его вердиктом. Давно осталось в прошлом язычество; а традиция осталась, только теперь говорили, что свидание это помогает наречённым сблизиться и вступить в свадебный день увереннее и спокойнее.

Милая традиция не снижала нервозность Сенты, а, наоборот, многократно увеличивала её. Вчерашний официальный приём не предполагал свободных бесед, и они с Рассэлом и словом не перемолвились сверх протокольных фраз, но сегодня!..

Свидание это на юте пройдёт почти наедине — только слуги будут ждать на отдалении распоряжений. Разговора не миновать, а Сента, как ни готовилась к нему, так и не смогла придумать, как себя повести.

Ей важно было теперь вернуть попранное достоинство; показать Рассэлу, что она теперь совсем уже не та, и ничто не связывает более нынешнюю принцессу Энтазирского рода и ту влюблённую девчонку. Но как, как показать, если пальцы дрожат, и сердце дрожит, и также, верно, будет дрожать и голос?

Сента для пробы позвала служанку, уже убежавшую было за другой шалью в соседнюю комнату.

Опасение подтвердилось: голос дрогнул.

«Не идти? Но как не идти?» — вопрошала она себя, глядя в зеркало, теребя в руках любимый резной гребень и ещё больше нервничая от своего испуганного суматошного взгляда, совсем не подобающего принцессе!

— Вы изумительны, госпожа, — неверно растолковала её состояние горничная, с гордым видом поправляя в последний раз топазовую заколку в локонах. — Господин А-Ларрес глаз отвести не сможет! — в голосе её звучало большое самодовольство, будто целью всей её жизни и было потрясти господина А-Ларреса видом её драгоценной принцессы.

Взглянув на своё отражение уже иначе, Сента признала, что с горничной трудно не согласиться. Наряд удачно скрадывал недостатки её фигуры: слишком высокий для девушки рост, слишком широкие плечи и неизящные руки. Подкрашенные брови и ресницы красиво выделяли глаза — обычно светлые волоски Сенты сливались с кожей, и лицо казалось невыразительным и блеклым. Даже волосы так удачно собрали и закрепили, что они выглядели не такими жёсткими!

Нет, нет, едва ли Сента бывала красивее, чем сегодня. И Рассэл, который видал её всякой — она чуть вздрогнула, понадеявшись, что скудность освещения во время её ночного визита не позволила ему рассмотреть её недостатки совсем уж открыто, — Рассэл точно будет очарован!

Мысль эта очень приободрила Сенту. Какая девушка не почувствует себя лучше, уверившись, что встретит бывшего в самый рассвет своей красоты, в самом удачном своём облике?

Расчёт её был верен; лицо жениха, встречающего её на дубовой палубе шхуны, засветилось восхищением, и комплименты он выговорил отнюдь не шаблонные. Восхищение это придало Сенте сил, и ей удалось и лицо удержать холодным, и взгляд устремить в водную даль, и даже не вздрогнуть, когда он предложил ей руку и отвёл её мимо мачт и такелажа к столику на юте, где слуги уже расставили лакомства и напитки.

Сента устроилась с достоинством, так и не взглянув на Рассэла. Заняла себе руку бокалом и сделала вид, что более всего на свете заинтересована чайками, которые с криками кружили неподалёку над берегом, заметные на фоне черепичных крыш и парадной гранитной набережной. Из-за этого она не видела, как восхищение и любовь во взгляде Рассэла сменились тревогой, потом задумчивостью. Он то поглядывал на неё, то снова отводил взгляд, и совсем ничего не понимал.

За спиной послышались команды, зашуршали паруса и снасти, корабль качнулся — отшвартовывались. Парадный круг по заливу, в котором стояла столица, должен был занять часа полтора, и Сента уже в первые пять минут поняла, что выглядит крайне глупо с этим своим демонстративным интересом к чайкам и набережной, на которой столпилось достаточно зевак, желающих поглядеть на водную прогулку принцессы.

Она не отваживалась скосить глаза на Рассэла, почти уверенная, что он смотрит на неё и тут же заметит. Но что-то же нужно было делать, да? Да?

Паника и волнение опять лишили её самообладания; она поспешно поднесла бокал к губам, но чуть не расплескала напиток себе на платье, и совсем уж смешалась.

— Если бы ты прямо сказала бы мне, в чём проблема, — вдруг заговорил Рассэл, от чего она повторно чуть не расплескала бокал и поспешно потянулась за салфеткой, на всякий случай, — то дело пошло бы более продуктивно.

Голос его был спокоен и сдержан; вот уж у кого точно не было никаких, никаких проблем с тем, чтобы вести себя с достоинством! О да, у него таких проблем не было никогда, никогда!

Со злостью вспомнив миг своего унижения, Сента стрельнула в жениха яростным взглядом, крепче сжала шаль на груди и нанесла удар, истово желая разрушить, наконец, эту стену его спокойствия, и заставить его потерять достоинство так, как его потеряла она:

— Я этого брака не просила!

Растерянно хлопнули ресницы Рассэла — всего мгновение, единственное, что показало, что удар её достиг цели, — и тут же невозмутимыми его губами было произнесено спокойное:

— Ты не хочешь за меня замуж?

И это спокойствие, это умение всегда и везде держать себя в руках — особенно вывели из себя Сенту. Она не видела, что спокойствие это мнимое, что это просто многолетняя привычка дипломата скрывать свои истинные чувства и держать лицо, — ей казалось, что он в самом деле и есть такой непробиваемый и бесчувственный.

Она поставила бокал на столик так резко, что всё же расплескала напиток, которого так и не отведала, и язвительно воскликнула:

— А разве это кого-то интересует?!

Он тут, видите ли, сам за них обоих решил! И когда ему уезжать, и когда возвращаться, и когда им жениться или не жениться! Конечно, ему чувства не важны вообще! Его интересуют только его стройные политические планы!

От злости и обиды задрожали пальцы. Сента поспешно схватила и откусила медово-сочный абрикос, чтобы чем-то себя занять и скрыть своё состояние. Тёплый сок неприятно прошёлся по коже, оставляя на ней сладкий липкий след.

— Мы не предполагали, что Его Величество станет тебя неволить, — ударил ей в уши прохладный голос, дрогнувший в конце явным недовольством.

Это было недовольство собой: он не хотел оправдываться, но её нападение оказалось таким внезапным для него, что невольно именно попытки оправданий и вырвались наружу.

Сента неверно отнесла его недовольство к её поведению: мол, что за странные истерики от принцессы?

Её аж передёрнуло. Подумав, что это от порыва морского ветра, она поправила тяжёлую шаль с пышными синими кистями, пытаясь защититься и от ветра, и от его взгляда.

Король, конечно, не стал бы неволить. Но их с Рассэлом взаимные симпатии были ему известны, и, получив предложение от марианской стороны, он счёл его более чем удачным и послал согласие, и лишь потом уведомил о деле Сенту.

По совести сказать, её нынешняя злость была более обусловлена тем, что она совсем не была уверена, что, спроси брат её мнения, у неё хватило бы силы и достоинства отказаться.

Точнее, в сердце своём она была уверена в совершенно кошмарном обстоятельстве, которое погружало её в ледяную пучину стыда: она бы согласилась.

Брат, сам того не ведая, оказал ей большую услугу, оставив возможность сохранить хоть капельку чести, и теперь очевидная ложь не желала выходить наружу словами, но потребность ударить Рассэла и разрушить его защиту была сильнее.

— Его Величество поставил меня перед фактом, — сухо, будто рот её был набит перьями, выговорила Сента, возвращая своё внимание чайкам, которые, впрочем, уже едва виднелись далеко за кормой. В этот раз она была вполне собой довольна: ей удалось показать себя равнодушной и сильной.

На юте воцарилось молчание, нарушаемое плеском волн да шелестом снастей и скрипом мачт. Рассэл, конечно, прекрасно умел владеть собой, но он всё же был влюблённым мужчиной, который преодолел немало трудностей и совершил немало подвигов, чтобы получить право сочетаться браком с любимой, и слова Сенты оказались для него слишком неожиданным и страшным ударом.

Он шутя справлялся с такими ударами в политических делах, и прекрасно умел держать лицо; но удара от любимой не ждал, и теперь не мог совладать с волнами боли и обиды, с потребностью оправдать себя, защититься и перейти в ответную атаку. И теперь он тихо считал вдохи и выдохи в попытках взять себя в руки.

Сента догадывалась, что удар её будет страшен, и хотела этого, и мечтала об этом: ответить ему такой же болью, какую он тогда причинил ей, заставить его чувствовать то, что чувствовала тогда она!

Она опять не решилась взглянуть на него хоть краем глаза — он бы точно заметил её интерес — но слышала, что дыхание его было неправдоподобно размеренным и медленным, и по этому догадалась, что он пытается успокоиться, а значит, ей удалось попасть. Минуту, две — это тянулось и тянулось, а его дыхание было всё таким же размеренным и контролируемым, и Сенте стало страшно до ужаса, прошедшего волной вдоль позвоночника.

Она, конечно, хотела нанести ему удар, но она не думала, что сможет нанести столь глубокий удар!

Она не выдержала и всё же взглянула — но он сидел спокойно и прямо, глядя на рей бизань-мачты, и лицо его было совершенно спокойное и ровное, и…

Сердце Сенты пропустило удар: он не заметил, что она посмотрела на него. Взгляд его был совсем пустой, невидящий, и она, осмелев, посмотрела на него дольше и заметила, что он ещё и нервно теребит льняную скатерть рукой.

Она поспешно отвернулась, не зная, куда теперь бежать от собственного смятения. Желанная победа — достала, уязвила! — не принесла ей ни грамма того торжества, о котором она мечтала ночами, воображая, как бросит ему в лицо злые и язвительные слова.

За те минуты, что стояла тишина, он успел передумать многое. Что, конечно, за год чувства её остыли — зачем девушке кавалер, который пропадает так надолго? Что, верно, теперь её сердце отдано кому-то другому, ведь, опять же, у неё был целый год, чтобы найти утешение в чужих объятиях. Что вся эта политическая интрига с браком, которого он так тщательно добивался, думая, что и она желает того, стала для неё ловушкой. Что он, нежеланный, нелюбимый, явился теперь разрушить её жизнь — которую, возможно, она уже хотела связать с кем-то другим.

Можно было сказать себе: «Да полно! Женюсь, увезу её в Мариан — и всё забудется, и она привыкнет, и снова меня полюбит». Но у Рассэла был перед глазами пример друга, который так и сделал однажды, — и которого не полюбили, но возненавидели. И был пример брата — который, осознав, что не мил, отпустил жену, и это стало первым шагом к завоеванию её сердца.

Всё внутри кричало, что нужно идти первым путём. Что это надёжный, проверенный веками путь, и что провал на нём Эрьена — это всего лишь статистическая погрешность. «Стерпится — слюбится», — твердили люди веками.

Она же любила его? Любила, любила! А значит — может полюбить вновь!

…но в сердце мучительно ныл червячок: а если нет?

Разве можно начинать брак с насилия? Разве можно добиться любви силой? На что он рассчитывает? Что она сломается?..

Что она сломается.

Верное, честное слово было найдено и произнесено внутри его головы.

«Стерпится — слюбится» — это про то, как человек ломается. И кто-то, и даже многие, наверное, в самом деле — ломаются.

Как только он осознал это, для него было всё решено, потому что он скорее бы умер сам, чем позволил бы сломать Сенту.

— Ну, — подвёл он итог своим размышлениям тем единственным, что оставалось ему сказать теперь ей, — если ты мне откажешь, полагаю, до войны не дойдёт.

В середине предложения прозвучал нарочитый и очень фальшивый смешок: он напрасно попытался сымитировать свою привычную иронию. Выговаривать эти слова было почти физически больно.

Сента застыла с вазочкой креветочного мусса в руках, не успев взяться за ложечку.

— Откажу? — не поверив, переспросила она, всё же взглядывая на него: он что же, всерьёз?

Помолвки между людьми их уровня не отменяются из-за капризов бесправных девчонок. Дороги назад не было с того момента, как король отправил согласие.

— Сента, — мягко произнёс Рассэл, и по тому, как ровен был его голос теперь, стало понятно, что миг потрясения остался позади, и что он вполне овладел собой. — Твоему брату не сдался этот брак. Он согласился только потому, что думал, что того хочешь и ты.

Мягкость эта давалась ему чудовищным напряжением воли. Хотелось согласиться с ней и уцепиться за идею, что да, что-то отменять уже поздно, что всё предопределено.

— Но он уже согласился! — мятежно возразила Сента, невольно подпитывая его надежды, и зачерпнула ложечкой своего любимого креветочного лакомства. — Этого не отменить!

Он почти дрогнул. Если бы брак с ним был так уж ей неприятен — она бы сейчас не высказывалась так категорично, ведь правда? Она уцепилась бы за любую возможность отказать, ведь так?

И всё же он не позволил себе поддаться искушению. Он ответил то, что было правдой, которую он хорошо понимал:

— Ну что ты, Даркии и Мариану теперь ссориться не с руки. Эпизод неприятный, конечно, — согласился он, — и несёт репутационные потери и тебе, и мне, но мы с Его Величеством легко договоримся.

Проглотив мусс, Сента не почувствовала никакого вкуса и недовольно взглянула на жениха. Сцена шла совсем не по её плану! Ей хотелось видеть напротив врага, насильника, безразличное чучело, которое интересуют только его планы! А он!

— Как тут можно договориться! — зло возразила она, вонзая ложечку в мусс до дна, с силой.

— Религиозные противоречия, — тоном «само собой разумеется» пояснил Рассэл, и Сента вздрогнула и уронила немного мусса на скатерть.

В самом деле.

И даркийцы, и марианцы называли себя христианами, но относились к разным ветвям этой религии и друг друга почитали еретиками. Конечно, речи не могло быть о том, чтобы обвенчать марианца и даркийку!

Но и марианский митрополит, и даркийский архиепископ издали соответствующие бумаги, признающие таковое венчание действительным. Это было полной профанацией и ересью, но обе церкви пошли навстречу политикам и согласились освятить этот брак ради мира между странами.

Честно говоря, Сента впервые задумалась о том, как Рассэлу удалось это провернуть — а проворачивал дело, однозначно, именно он! — но теперь, когда он это ей сказал, ей стало определённо ясно, что брак их в принципе никогда и не был возможен, и гораздо сложнее его устроить, чем расстроить. И что человек, которому безразлична она и её чувства, точно не стал бы так из кожи вон лезть.

Открытие это никак не сочеталось с тем, во что она теперь верила, и она не знала, что и думать.