Глава третья

Рассэл с некоторым недоумением наблюдал, как Сента нервным движением зачерпывает свой мусс, вроде бы несёт ложечку ко рту, по дороге передумывает, с неизящным звуком отправляет мусс обратно в вазочку, резким движением его мнёт, снова зачерпывает — и так опять, по кругу.

Надо отметить, что разгадывать причины её нервозного поведения ему в этот момент совсем не хотелось.

Он устал. Тогда, год назад, он рванул на границу, потому что знал, с кем, о чём и как говорить. Следующие несколько месяцев он провёл, практически не вылезая из седла и договариваясь, договариваясь, договариваясь — со своими и с чужими, с лояльными и с враждебными… он то нёсся в Мариан, поднимать кого-то из А-Ларресов на помощь, то возвращался в Даркию, чтобы лично поговорить с местным вельможей, то снова нёсся в один из приграничных кланов — убеждать, уговаривать, переигрывать… Несколько раз уже казалось, что всё обошлось; пока не взбрыкивал новый неучтённый игрок, которому тоже хотелось ввязаться в делёж земель и благ.

И вот, когда каким-то чудом всё увязалось на границе — нужно было достичь соглашения с даркийским королём, с церковниками обеих стран… Ах, да лучше десяток королей, чем один церковник! Когда бы не Тьер и Рэми, Рассэл с ними нипочём не совладал бы!

Улаживать, спешить, поминутно опасаться, что теперь, когда он уехал от границы и не контролирует ситуацию там лично, всё расстроится, сорвётся, снова завертится…

Нет, едва ли в жизни Рассэла бывал год, хуже этого. Только одно и держало его всё это время: мысль о Сенте, о том, что она ждёт его, что он делает всё это ради неё.

То, что Сенте теперь виделось как унижение и позор, — в его глазах было смелым признанием в любви. Он осознал, как дорог ей, как важен для неё, и пообещал себе сделать всё, чтобы вернуться как можно скорее, и вернуться уже официальным женихом. Действия, энергичные и успешные действия, — это был его ответ на её мольбу.

И теперь, когда он со всем справился, когда он со всем совладал, в последний торжествующий момент — женщина, ради которой он всё это делал, говорит, что не желает выходить за него замуж!

Та, ради которой он столько перенёс, уверяет теперь, что ей это совсем не нужно!

Одним ударом Сента обесценила все его усилия и победы, и это надломило его. Он столько сделал… стольким пожертвовал… ради чего? Ради «я не просила этого брака» и холодного чужого взгляда?

Первым побуждением было закрыться, замкнуться, ответить ударом на удар, защитить раненое сердце, восстановить справедливость.

Но это значило начать с ней войну — а он и так смертельно устал от войны за этот год.

«Если там опять начнётся — пусть Эрт сам разруливает», — устало подумал Рассэл, откинувшись на подушку. Всё, хватит, он больше в этом участвовать не будет. Хватит. Это уже чересчур. Хотят воевать — да пусть хоть с костями друг друга проглотят, а он свалит куда-нибудь в Ниию, к дальним родственникам. Есть же какой-то предел, за которым человек имеет право просто уйти, да?

— После таких «репутационных потерь» меня уже никто замуж не возьмёт! — неожиданно прервала его унылые размышления Сента.

Предоставленная сама себе, она вообразила, что начнётся, если её помолвка с Рассэлом сейчас расстроится, — и ей виделись в этом только катастрофа и новый позор, и ей даже подумалось, что он нарочно так мстит ей теперь, и хочет её ославить на весь мир своим отказом жениться на ней.

Рассэлу, если начистоту, в этот момент было не до её фантазий.

— Почему же? — машинально парировал он, привычно выговаривая какой-то политический бред, но совершенно в него не вдумываясь: — Разумная принцесса, к тому же, ревнительница истинной веры, которая не пожелала променять её на тёмную ересь отсталого народа…

Его здесь уже занесло куда-то вдаль от реальности, но он этого не замечал; просто выговаривал какие-то слова, а сам пытался понять, как теперь жить.

Сента поперхнулась своим муссом, и это заставило его прервать свою речь — к тому же, он не сумел бы подхватить утраченную мысль, потому что не помнил её сути.

— То есть, репутационные потери Мариана тебя не волнуют?! — гневно обличила Сента, пытаясь уличить его в том, что, позоря её, он навлекает ещё больший позор на свою страну, что ему совершенно невыгодно.

Рассэл этой логики не уловил. Он ничего не понимал ещё с вчерашнего дня — с её холодности — но надеялся, что сегодня она объяснит ему причину. Объяснение оказалось настолько невероятным и настолько не соответствовало его радостным влюблённым ожиданиям, что он совсем потерялся, и только пытался по старой привычке изображать невозмутимого дипломата.

С чего её-то теперь волнует репутация его страны?

— С нашей репутацией мы можем позволить себе любые потери, — столь же машинально выдал он фразу, которую часто повторял Рэми, так и не привыкнувшей к тому, что есть свои плюсы в том, чтобы быть маленькой бедной страной, о которой все вокруг крайне низкого мнения.

На юте воцарилась тишина. Сента продолжала бездумно мучить свой мусс, окончательно уверенная в том, что отказ от брака — это утончённая месть. Рассэл столь же бездумно потянулся за каким-то фруктом, чтобы казаться непринуждённым, но его выдавало то, что есть он его начал вместе с кожурой, тогда как обыкновенно его сперва чистили.

Впрочем, мысли Рассэла на этом месте отвлеклись от его личной драмы, потому что он увидел политический провал.

Мариан был зажат между тремя могучими соседями, каждый из которых мог бы проглотить его, не задумываясь, и положение его оставалось весьма шатким, несмотря на все усилия правящего клана А-Ларресов.

Один сосед — Ниия — был сейчас союзником. Это и вообще был наименее опасный вариант, потому что с этим соседом марианцы были единоверцами, а воевать с единоверцами в Ниии, конечно, допускалось, но считалось не очень почётным. А ещё в результате старой интриги Рассэла — до сих пор было вспомнить приятно! — его двоюродный брат Эртан, повелитель Мариана, женился на ниийской принцессе Рэми, что и вообще делало их положение с этой стороны надёжным.

Второй сосед — Ньон — был чрезвычайно опасен и воинственен, но, опять же, Мурийские горы его сдерживали — даже грозный владыка-завоеватель, отхапавший в своё время от Мариана треть земель, о них запнулся! — да и период был неудачный для внешних походов. Ньон, как это часто с ним бывало, погряз в междоусобице, и Мариан мог временно вздохнуть — пока очередной владыка не объединит всех под своим знаменем и не поведёт на соседние земли. Но от А-Ларресов Рассэл заслал в Ньон свою троюродную сестру Нэсми, она крепко держала руку на пульсе, и точно бы предупредила.

Даркия была самым опасным и тревожным вариантом, поэтому сюда Рассэл поехал лично. Во-первых, никаких гор, которые так надёжно защищали Мариан от двух других соседей. Лишь болота и дремучие леса — преграда серьёзная, но преодолимая. Во-вторых, религиозная ненависть, освящённая веками. Ещё пару столетий назад марианцы массово сжигали даркийцев на кострах за ересь — и отомщены эти жертвы до сих пор не были.

Нет-нет, даркийское направление, определённо, было самым тревожным, и то, что его свадьба с Сентой расстроилась… К рограм личную боль! К рограм разбитое сердце! Беда была не в его личной драме — а в том, во что это могло обойтись его стране!

Она права: эти репутационные потери Мариан себе позволить не может.

— По совести сказать… — начал было Рассэл, но начал так неожиданно, что Сента вздрогнула и чуть не вывернула мусс себе на платье.

С обречённым вздохом она поставила вазочку на стол и положила руки на колени: изображать непринуждённость у неё сегодня, совершенно точно, не получалось. Шаль немного сползла, но она не стала её поправлять: день выдался солнечный, и на палубе было тепло.

— По совести сказать, — твёрже произнёс Рассэл, определив, что именно должен выразить, — это действительно крайне неудачный расклад. И было бы кругом более выгодно, — голос его совсем окреп и приобрёл привычную ему уверенность, потому что теперь он говорил не как отвергнутый жених, а как профессиональный дипломат, — если бы ты теперь всё же вышла за меня, пусть и фиктивно, и пожила некоторое время в Мариане, а в Даркию вернулась через несколько лет, без шумихи, желательно, подгадав под появление у твоего брата наследника, чтобы точно никто не обратил внимания.

Теперь, перейдя на привычное поле дипломатической игры, он снова обрёл твёрдую почву под ногами. В голове его сами собой стали выстраиваться аргументы, которые могли убедить теперь Сенту. Из отвергнувшей его возлюбленной она стала политической фигурой — а здесь Рассэлу не было равных!

Да-да, ему нужно предложить выход, который ни к чему её не обяжет и спасёт её репутацию. В конце концов, нет такого положения, которого нельзя вывернуть к пользе обеих сторон, если хорошенько постараться!

Сента, тихо глядя на свои колени, слушала его внимательно и не возражала, что казалось добрым знаком.

— Я понимаю, что Мариану нечего предложить принцессе из блестящего Энтазирского рода, — смущённо кашлянул Рассэл, теперь уже вполне естественно, потому что по её реакции внезапно обнаружил, что чудом вырулил на верную стратегию. — И моё предложение связано с рядом неудобств для тебя. Но мы умеем быть благодарными, — заверил он, — и наверняка найдём способ отплатить тебе за твою доброту.

В голове его вертелись списки того, чего Мариану было «нечего предложить» — да, на фоне того, чем обладала Сента по праву рождения, они были форменными нищими. Любовь и свобода — вот и всё преимущество Мариана, и, если любовь его ей больше не нужна, то остаётся только свобода.

Рэми уверяла, что для запертой в золотой клетке принцессы это наивысшая ценность; но Сента никогда не казалась Рассэлу вольной птицей, которая тяготится своей клеткой. Однако, кто знает? Может, пожив в Мариане, она оценит его по достоинству? Может, и у неё обнаружатся крылья, которые она уже не захочет сложить?

Его предложение совершенно обезоружило Сенту. Она пришла к нему как враг, пришла воевать, унижать и растаптывать — а в ответ на все свои удары получила только поддержку и предложение выхода из ситуации, в которую сама же себя и загнала.

— Это хорошее решение, — к его облегчению, согласилась она с Рассэлом ещё до того, как он начал уговаривать, и добавила: — Меньше всего на свете я хочу скандала.

Переведя дыхание, — что-то начало срастаться! — Рассэл уверенно сказал:

— Придумаем, как обойтись без скандала! Вот тут уж не переживай!

Дышать стало легче, и он даже взял маленький прихотливый бутерброд с изысканным соусом, дорогой солёной рыбой и подстилкой из фруктового пюре.

В голове его привычно закрутились планы и расчёты — и среди них тут же затесалась мысль, что, может, со временем всё и образуется, и никакое это не «стерпится — слюбится», и Сента ещё оттает, и всё у них сложится.

Серьёзно, ведь если бы он в самом деле был ей так неприятен и безразличен, как она пытается теперь показать, — она бы вцепилась в шанс избежать брака с ним вовсе? Но её явно не обрадовала эта идея…

Рассэла сбивало с толку то, что между ними ранее сложились доверительные, искренние отношения. Они никогда не манипулировали друг другом, а говорили прямо, как есть, и оба находили в этом особую радость и близость. По старой привычке он и не предположил, что Сента могла в этот раз и не быть откровенной, но…

Но её недовольство идеей разойтись совсем, но её поспешное согласие на фиктивный брак!

Это говорило в пользу того, что она не была с ним искренна.

Он, в целом, предполагал в ней целый ряд обид — и то, что некрасиво расстались, и то, что он не нашёл возможности ей написать, и то, что дело с браком решили в обход неё… Многое сложилось чрезвычайно неудачно, и Рассэл понимал, что она может быть обижена и может ждать объяснений, — но не ожидал, что дойдёт до отказа от брака, и её первый удар слишком выбил его из колеи.

«Если она не разлюбила меня совсем, а лишь обижена, — думал он, — то это объясняет и её нервозность, и её согласие».

У Рассэла было множество сестёр и не меньше невесток, поэтому в женских обидах он собаку съел. За то время, что он был знаком с Сентой, он привык к тому, что она обсуждает обиды сама и спокойно, просто указывая на то, что её задело, — сам Рассэл тоже предпочитал именно такую тактику. Но в этот раз обида её оказалась так глубока, что она отошла от своего обыкновения говорить прямо, и Рассэл теперь не совсем знал, как поступить.

Вот, скажем, глава их рода — его двоюродный брат, Аркаст, — всегда говорил, что ссоры с женщиной нужно незамедлительно прерывать поцелуем, потому что это лучшее средство от всех женских обид. Его жена, кажется, была вполне довольна его тактикой, и жили они весьма славно. Но вот когда Эртан женился на Рэми, тут-то и выяснилось, что способ Аркаста отнюдь не универсальный. Когда Эртан попытался провернуть его с обиженной Рэми, то только и получил по роже, и обида стала даже ещё глубже.

Эртан, впрочем, быстро нашёл свой способ: ему чрезвычайно удавался несчастный взгляд брошенного котёнка, и Рэми раз за разом велась на эту уловку. Но вот когда их общий друг Эрьен попытался повторить этот трюк на своей жене…

В общем, Рассэл знал десяток способов, которые помогали его братьям и друзьям мириться с обиженными на них жёнами, но знал твёрдо и то, что, если способ работает на одной женщине, — он может и не сработать на другой. А порой и на той же самой переставал работать.

«Возьмём за рабочий вариант, — выстроил предположение Рассэл, — что она мстит мне от обиды».

Такая трактовка многое объясняла.

«Я только усложню дело, если отвечу на её холодность холодностью», — покачал он головой.

Это было первым его побуждением: одеться в ответ на её поведение бронёй достоинства, показать, что удары её не достигли цели, что он неуязвим и силён. Но это был тупиковый путь: тогда обида её ещё больше возрастёт, и она начнёт искать новых и новых способов наносить ему новые и новые удары.

Но если он отбросит доспех и оружие — хватит ли у неё злобы ударить безоружного?