Глава пятая

С поспешностью попытавшись ухватиться за только что передуманные мысли, Сента припомнила, что требуется теперь вести себя с Рассэлом, как с «чужестранцем низкого звания», — и тут-то и впала в полную растерянность!

Даркийский этикет вообще никак, ни при каких обстоятельствах, ни с какими допущениями не предполагал, что принцесса может оказаться одна в саду в беседке, наедине с «чужестранцем низкого звания», да и наедине с чужим мужчиной вообще.

Во-первых, ей полагалось иметь свиту, но, в связи со скорой свадьбой, большая часть её прежней свиты уже перешла на службу к другим принцессам, а горничную Сента, конечно, с собой на прогулку не позвала.

Во-вторых, Рассэл вообще никак не мог оказаться в этой части сада — видимо, его пропустили в качестве исключения, как счастливого жениха, который уже завтра сочетается законным браком с принцессой.

В общем, единственным достойным этикетным вариантом было встать и, ни слова не говоря, уйти, но, конечно, у Сенты не хватило мужества на такой поступок.

Что касается предмета её беспокойства, то Рассэла никакие этикетные проблемы не мучили. Более того, он ещё и оставил где-то свой парадный посольский сюртук с эполетами и орденской лентой и остался только в рубашке и жилете, из-за чего выглядел крайне неформально и просто. Он вошёл в беседку запросто, улыбнулся без всякого смущения и просто сел на скамейку — не рядом и не напротив, а сбоку. Пока Сента лихорадочно пыталась вспомнить мятых голубей… то есть, глупых голубей… или мятых глухарей… — он просто протянул ей на ладони что-то бело-зелёное.

— Я как-то растерялся сегодня и забыл тебе передать, — объяснился он.

За этим «растерялся и забыл передать» стояло открытое признание: да, ты нанесла мне удар и попала в цель. Да, мне было больно. И нет, я не буду этого стыдиться и не стану этого скрывать.

То, как откровенно он признал, что ей удалось его ранить, заставило её устыдиться.

Опустив глаза, Сента машинально протянула руку, и только тут взглянула.

В раскрытой ладони Рассэла лежала брошка из оникса в виде цветка лилии, с малахитовыми листиками.

Сента сбилась с вдоха и с пересчитывания глупых глухарей. Она впервые видела оникс и малахит вживую, не на картинке, — но тут же узнала, ведь они столько обсуждали эту брошку с Рассэлом! Она принадлежала когда-то его бабушке, и, в самом деле, была сделана с большим искусством.

В Даркии считались благородными только прозрачные драгоценные камни. Яшма, бирюза, гагат — всё это было Сенте незнакомо, и видела она такие камни разве что на иностранцах. Мариан более всех других стран славился своими самоцветами, а малахит и вообще добывали лишь там — но Даркия совсем его не закупала, полагая камнем низким и простонародным.

— Какая красота! — воскликнула Сента прежде, чем вспомнила про глупых голубей и чужестранцев низкого звания. Глаза её ярко разгорелись, она взяла брошку у Рассэла и принялась разглядывать, продолжая выражать своё восхищение.

Лилия смотрелась дивно: мастер подгадал так, чтобы узоры оникса легли настоящими прожилками, а переливы белого с нежно-зелёным и бежевым на лепестках казались совершенно живыми и цветочными, и потому брошка выглядела не как изделие из камня, а как невиданный цветок диковинного растения.

От восхищения глаза Сенты разгорелись, личико раскраснелось: она поспешно принялась прикалывать брошку к платью, чтобы тут же показать, как ей понравился подарок. Однако, подняв взгляд и обнаружив улыбку Рассэла, она вспомнила, наконец, о своих дохлых голубях, и лицо её сделалось кислым и скорбным.

— Благодарю, — надменно кивнула она, внутренне хваля себя за то, что поспешила исправить утренний провал и вернуть себе самообладание.

Улыбка на лице Рассэла из тёплой и искренней стала официально-формальной, посольской, и как будто захлопнулись ставни в глазах. Вот только что он сидел рядом — такой живой, родной и настоящий! — а теперь весь превратился в функцию, и в беседку словно бы задул холодный ветер.

Ему потребовалось всё его самообладание, чтобы не показать, как сильно её холодность резанула по живому. «Вот оно, — подумал он с внезапной усталой горечью. — Я открыл ей сердце, а она снова ударила». Обида кольнула его изнутри.

Ему показалось было, что ключик найден, что его план удался, что лёд разбит. Она улыбалась так искренне, и так горели её глаза… но нет, он слишком рано уверился в победе. Лёд остался на месте: но теперь он точно знал, что там, под этим льдом, ещё скрывается прежнее, что он не придумал, что ему не показалось.

Внимательные посольские глаза изучили лицо Сенты — она еле удержалась от того, чтобы покраснеть и отвернуться, — брошку на платье, изящно сложенные на коленях руки, книгу, брошенную на шаль… «Ах!» — заволновалась на этом месте Сента, но, на её счастье, «Доброустроение» было в крепкой кожаной обложке без надписей, так что у Рассэла не было шансов раскрыть, чем она теперь занималась.

— На радость, — наконец, возвращаясь глазами к её лицу, сухо промолвил он — в тон её надменной благодарности.

Внутри Сенты все заныло и затрепетало; хотя она, кажется, твёрдо встала на путь исправления, и смогла придать их общению верную тональность — никакого удовлетворения от чувства восстановленного достоинства не было. Да, ей удалось, и теперь она вела себя именно так, как требуется от оскорблённой принцессы!

…почему же это оказалось так горько и мучительно?

Убедившись, что верно разгадал Сенту, и что та сама осознанно демонстрирует холодность, коей прикрывает по-прежнему тёплые чувства, Рассэл стал продумывать дальнейшую стратегию.

В такт мыслям он неспешно отбил пальцами на скамейке торжественный мотив, в котором Сента с удивлением узнала припев марианского гимна.

— Что ж, — вдруг заговорил он несколько прохладно, глядя на неё всё тем же профессиональным посольским взглядом, — в какие бы игры ни было угодно играть её высочеству — я, пожалуй, предпочту сохранить верность себе.

Хотя вроде бы и тон его, и обращение говорили о полной её победе в плане возвращения к церемониалу, приличному для чужестранца низкого звания, ей сделалось ещё горше, и её неловкость ещё возросла, что, конечно, не могло укрыться от взгляда, который препарировал её с таким дотошным вниманием.

Поймав её на том, что сухой и официальный тон ей не по душе, Рассэл охотно вернулся к куда как более привычному ей задушевному:

— Я уважаю твой выбор и твои решения, Энти, — сказал он спокойно, подчёркивая близость ласковой формой имени. — Ты говоришь, что разлюбила меня, и твоё желание связать со мною жизнь теперь в прошлом, — что ж, я принимаю это решение.

Каждое его слово врезалось в сердце Сенты ножом — как будто это не она сама продекларировала, что их больше ничего не связывает, а это он теперь ей отказывал.

— Однако, — голос Рассэла обрёл силу и уверенность, — мои чувства к тебе остались и останутся неизменными. Я, безусловно, не стану тебе ими докучать, — заверил он, — но отказываться от своей любви просто потому, что ты отказалась от своей, я не собираюсь.

Не дождавшись её ответа — она и не могла его дать, потому что лихорадочно вспоминала, какие там голуби могли бы ей теперь помочь, — он встал, отвесил ей лёгкий поклон и удалился, не оглядываясь.

Последнее, возможно, было ошибкой, потому что Сента так жалобно моргала ему вослед, что прочитать её чувств с её лица сейчас не смог бы разве что слепой.

Но Рассэл, хотя и решил «снять доспехи и отложить оружие», не учёл, насколько трудно это будет сделать на самом деле.

Ему удалось высказать то, что он решил высказать прямо, — но это было, пожалуй, одним из самых сложных поступков в его жизни.

Гордость Рассэла тоже была изрядно задета всей этой ситуацией. Сердце его, к тому же, было совершенно беззащитно перед её насмешками, и теперь ему показалось крайне опрометчивым так недальновидно ей это сердце открывать. Он потому и ушёл — понял, что не выдержит насмешки и нового холода, сорвётся, захочет причинить ей ответную боль…

Пиная камушки под ногами, он направился от дворца к дому, в котором жил в Даркии.

Внутри него всё кипело. Хотелось вернуться, схватить её за плечи и сказать: «Я год жил в аду ради тебя! Я всё сделал, всё устроил — а ты?» Но он понимал: если он сейчас начнёт защищать свою правоту, он встанет против неё, сделает их противниками. Поэтому он продолжал свой путь молча, и молча глотал эту горечь.

Он не гордился тем, что не сумел толком объясниться с нею перед отъездом. Все мысли его в тот момент были только о том, как не позволить границе Мариана запылать, и все личное он отодвинул вглубь и на потом. Раньше это всегда помогало ему в кризисных ситуациях, и он совсем не подумал, что, собираясь стать человеком семейным, должен был пересмотреть свои привычки. Это случилось неожиданно и впервые, и он жалел теперь, что не уделил времени и сил объяснению — конечно, Сента имела право на такое объяснение, и, конечно, его поспешный отъезд её очень оскорбил!

Но подсознательно Рассэл ожидал от неё больше понимания — возможно, потому что она была принцессой, и как никто должна была осознавать жестокость политических обстоятельств. И то, что она сочла возможным теперь обманывать его и причинять ему боль в отместку за то, что он поступил правильно, что он исполнил свой долг, что он оказался человеком честным и ответственным, — это был уж чересчур!

Дом встретил его холодом и пустотой: у Рассэла не было ни свиты, ни слуг. Конечно, стоило бы взять с собой хоть кого-то, чтобы подчеркнуть статус, но Рассэл так спешил, наконец, воссоединиться с Сентой, что не пожелал ни собирать друзей и родственников, ни подстраиваться под общий темп поездки. Он рванул в Даркию сразу, как смог, правда, заехав по дороге к паре вельмож, чтобы поддержать достигнутые договорённости относительно затихшего конфликта.

До последнего что-то могло сорваться — и Рассэлу до сих пор не верилось, что не сорвалось, и что там, на границе, без его личного присутствия не началось заново. Ему всё казалось, что сейчас прискачет гонец с дурными известиями — что, как только он выпустил дело из-под личного контроля, тут-то оно и запылало вновь!

Дрова в очаге на кухне занялись легко, но слабое пламя пока не грело. Рассэл сел перед очагом прямо на пол, глядя, как занимается костерок. Пламя всегда его успокаивало и помогало собраться с мыслями, но в этот раз даже проверенный способ не работал.

Беда пришла оттуда, откуда он не ждал. Не с границы, а с тыла: не смутьяны снова начали драку, а Сента решила добавить ударов к тем, что он уже перенёс.

Он даже не предполагал такого исхода, и теперь, когда первый шок прошёл, когда ему удалось наметить план и начать действовать в соответствии с ним, когда он, наконец, остался один и мог дать волю своим чувствам — им стала овладевать горькая, тяжёлая обида.

Он прожил последний год в настоящем аду! Буквально ни одной, ни одной свободной минуты! Раздражённо он заправил за уши непривычно длинные волосы: у него даже на них времени не нашлось.

Огоньки пламени всё ярче разгорались на дровах, и всё отчётливее разгоралась и обида в сердце Рассэла.

Он столько сделал. Бог ты мой! Он столько сделал ради этого брака!

В чём она могла упрекнуть его? Что не объяснился толком, потому что спешил скорее всё уладить? Что так замотался в попытках всё устроить быстрее, что даже не было времени писать? Смешно и нелепо.

Её обида, её возможные претензии казались ему мелочными и жестокими, и от того он чувствовал себя не столько отвергнутым, сколько преданным — преданным женщиной, которой беззаветно отдал своё сердце.

По телу прошла дрожь озноба, и он сдвинулся, прижимаясь спиной к кромке очага и пытаясь согреться жаром разгорающегося пламени.

Но лёд её глаз, отравивший его сердце, не удавалось согреть ничем.

Даже мысль о том, что за этим льдом всё-таки скрывается всё ещё любящее его сердце — не согревала.

Ему нужна была её поддержка, так нужна была её поддержка; сегодня, сейчас! А она лелеяла свою обиду.

Вечер его прошёл в горечи: он позволил себе прожить все те чувства, которые удержал в разговоре с ней, жалея лишь о том, что был он теперь в Даркии совсем один, и не было рядом ни брата, ни друга, с кем он мог бы разделить тяжесть, внезапно упавшую на его сердце.