Глава шестая

Даркийский храм казался Рассэлу чужим и холодным.

Удивительно! В бедном, почти нищенском Мариане никогда не бывало пустых храмов с белыми стенами. Считалось, что Божий дом должен быть самым красивым и нарядным зданием, и у марианцев была традиция хотя бы раз за жизнь сделать что-то для украшения храма. Кто-то шил и расшивал облачение для клира, кто-то расписывал стену, кто-то вырезал оклады, кто-то вышивал или писал икону, кто-то выковывал подсвечник, кто-то ткал ковёр — мало ли способов украсить?

Рассэл сделал мозаику для своего любимого столичного храма — мозаика изображала Благовещение, и юная Богоматерь держала в руках нежный цветок, склонив голову перед ангельским светом. Никакие другие мозаики у Рассэла не получались — это была далеко не первая, и всё, что он пытался сложить, выглядело чрезвычайно неудачным. Но здесь он как-то уловил нужное настроение, нужные цвета — мозаика получилась так хороша, что у него несколько раз просили повторить, и он сделал ещё три или четыре таких, и даже для домашнего храма А-Лерси!

Даркийский храм был почти пуст: выбеленные начисто стены, деревянные скамьи, да большой крест спереди. Ни свечей, ни фресок, ни икон — даркийцы вообще почитали иконы за идолов и всячески пытались их уничтожить, если те им попадались. У Рассэла было такое чувство, что он не в храме, а в каком-то казённом здании.

Облачение архиепископа, который должен был провести венчание, тоже казалось скромным, почти монашеским. Разве что не чёрным, а тёмно-синим, и то следовало считать нарядным, видимо. Рассэл с тоской вздохнул о пёстрых облачениях марианских священников: их всегда старались расшить самыми яркими и нарядными нитками, чтобы аж в глазах рябило!

Впрочем, скучно и бледно Рассэлу всё казалось лишь до появления Сенты.

Когда все собрались в храме, и всё было готово к венчанию — король лично ввёл сестру в подвенечном голубом наряде.

Если бы кто спросил Сенту, то она бы сказала, что модный ныне в Даркии фасон ей совсем не идёт, и делает её фигуру слишком грузной. Верхняя часть была почти вся из нежного полупрозрачного кружева, что изумительно смотрелось на тонких девичьих фигурках, но широкие плечи Сенты совсем не сочетались с этим кружевом и выглядели даже ещё более массивными, чем были на самом деле. Однако, конечно, её мнение никого не интересовало: принцесса должна выходить замуж в самом модном фасоне!

А если бы кто спросил Рассэла, то услышал бы, что в мире не бывало невесты красивее и платья наряднее.

А может, самым важным и единственным важным было то, что на платье красовалась подаренная им брошка.

Сердце Рассэла забилось часто и взволнованно — он увидел в этом почти открытое признание, что она выходит за него замуж по зову сердца, а не по долгу, как пыталась то представить.

Она надела ту, именно ту брошку, которую он только что подарил ей — брошку его бабушки! Хотя в Даркии изделия из таких камней считались вульгарными и недостойными платья принцессы.

Её гордость не позволила ей сказать ему о своих чувствах прямо; но вид этой скромной брошки на её подвенечном платье сказал ему всё. И, счастливый, он полностью растворился в этой минуте, когда его наречённая шагала к нему, чтобы обручиться с ним пред Господом.

Хотя в фантазиях Рассэла свадьба рисовалась другими тонами — в пышном марианском храме, при свете свечей, при ангельском пении хора, под взорами ликов, изображённых на иконах, — теперь место и окружение перестали иметь для него значение. Важны были лишь они трое: он, Сента и Бог.

Король подвёл невесту к алтарю и принял от кого-то из придворных венец, который намеревался держать над ней сам. Рассэл же даже не запомнил, кто именно держал его венец, — смотрел только на Сенту.

Под его жарким радостным взглядом та совсем потерялась.

Она провела бессонную ночь, ворочаясь в постели, не в силах заснуть, не в силах перестать снова и снова думать о Рассэле, о своей обиде, о свадьбе — то ли настоящей, то ли нет. Она вроде как сама согласилась, что брак будет фиктивный, но разве можно не признать настоящей свадьбу, к которой стремится твоё сердце со всей своей силы? Ах, если бы Рассэл знал, сколько раз за это утро она приколола и снова сняла его подарок! Внутренние противоречия раздирали Сенту, и она так и не могла решиться ни на какой определённый шаг.

«Скажу, что просто понравилась!» — наконец, нашла она «отговорку», которая позволила бы ей откреститься от настоящих причин, по которым она эту брошку надела.

Но теперь, перед алтарём, как и Рассэл минутой ранее, она забыла в этот момент и про обиду, и про всё остальное. Важны были лишь они трое: она, Рассэл и Бог.

Началась служба — чрезвычайно странная, одинакова незнакомая им обоим.

Даркийские и марианские традиции отличались в этом вопросе весьма разительно, и умница-Рэми в компании с занудой-Тьером провели несколько дней, пытаясь увязать две эти традиции в одно хоть сколько-нибудь приличное последование. Подвиг, который они совершили, сводя несводимое, был беспримерен. Когда Рассэл с черновиком этого последования заявился к марианскому митрополиту, тот долго и тягостно вздыхал, но потом всё же благословил — впрочем, это был далеко не первый раз, когда марианским митрополитам приходилось благословлять всяческие еретические безобразия. Шаткое положение их страны постоянно требовало компромиссов с совестью.

Даркийский архиепископ в кои-то веки был полностью солидарен со своим марианским коллегой, и вздыхал даже ещё дольше и тяжеле — ведь это ему выпало вести эту беспримерно еретическую службу. Даркийские архиепископы, впрочем, тоже время от времени грешили против совести, но брататься с проклятыми марианцами им ещё не приходилось.

Жених и невеста были единственными, кого всё устраивало: Рассэл радовался тому, что узнавал в службе марианского, Сента — тому, что узнавала даркийского. Само последование, впрочем, волновало их мало: оба они предстояли сейчас пред Богом, и думали лишь о том, что сочетаются пред Его лицом.

Это чувство единства пред Богом на какой-то момент сгладило все их обиды и противоречия — но, к сожалению, последование подошло к концу, и оба они вернулись в реальность весьма прозаично: когда архиепископ благословил их скрепить брак поцелуем.

Тут оба и вспомнили всё, и мучительно покраснели, и смешались. Как будто из самого рая, от престола Божия, швырнуло их вмиг на землю, к их обидам, к её задетой гордости, к его усталости и чувству преданности ею.

Внутри себя можно было верить во что угодно — но показать это снаружи! Нет!

Замелькали перед внутренним взором Сенты крылья отнюдь не дохлых голубей; опять не извлеклись в нужный момент нужные образы! По-протокольному выпрямилась спина Рассэла, который вспоминал страницы даркийского этикета.

Растерянные глаза их встретились — мельтешение суматошных крыльев и бестолковых строк постановлений — и они потянулись друг к другу, потому что медлить дальше было бы уже скандалом.

Губы их соприкоснулись едва-едва, робко и боязливо, и тут же отпрянули друг от друга.

Сердца стучали в унисон так громко, что, казалось, можно было услышать во всём храме.

Год назад, до его отъезда, у них дошло уже до поцелуев, и оба теперь вспомнили, как сладко и упоительно это было, и оба пожалели, что теперь осталось оно для них в прошлом, и что больше не поцелуются они по-настоящему. Все их соображения и гордые мысли, все попытки сберечь достоинство и выйти из ситуации с честью — всё это чуть не рухнуло в момент под напором глубокого взаимного желания поцеловаться по-настоящему, всерьёз, говоря друг с другом о своей любви напрямую, без этих проклятых фальшивых слов, которые всё только портили.

Но мгновение это прошло непоправимо скоро: свадьба королевской сестры была слишком важным делом, и регламент не оставлял в нём зазоров. Едва закончилось венчание — и свадебный поезд во главе с молодыми повалил наружу, и дальше влекло и влекло его неудержимо и неумолимо по всем страницам даркийского свадебного этикета.

Сакральное чувство предстояния пред Господом было утеряно; осталась фальшь регламента. Они фальшиво держались за руки — оба в перчатках, из-за чего прикосновение было совсем не настоящим. Они фальшиво улыбались — обоим было сейчас совсем не до улыбок, но им требовалось изображать их. Они фальшиво отвечали на поздравления людей, которым не было до них дела и до которых не была дела им. Как кукольные болванки в театре, они подчинялись тому, что должно было совершить, и тосковали по тому мигу, когда всё казалось настоящим и прежним.

Говорят, что свадьба — это главный праздник для жениха и невесты. Может, где и бывало так, но даркийская королевская свадьба, тяжёловесная и полная нудных обрядов, была праздником для кого угодно, но не для Рассэла с Сентой. Они были словно бы заложниками своей собственной свадьбы, с которой им никак нельзя было потихоньку улизнуть, потому что всё действо строилось вокруг них, и во всём требовалось их непосредственное участие.

Это неожиданно общая для них обоих тяжесть как-то незаметно, исподволь, сблизила их вернее всяких поцелуев. Сперва она не сдержала тяжёлого вздоха, выслушивая стоя бесконечные поздравления от людей, которым никогда не было до неё дела; вздохнула незаметно, слышал только Рассэл, и в ответ ободряюще пожал ей руку: мол, потерпи, скоро закончится. Потом сам он от усталости запутался в этикетных формулировках, и Сента быстро пришла ему на помощь, обратив заминку в шутку, и они обменялись тёплыми заговорщицкими улыбками, радуясь, что вырулили из этой неприятности. Дальше…

Они и сами не заметили, как встали единым фронтом против своей собственной свадьбы. Как он стал шептать ей ироничные наблюдения над гостями, которые веселили её и заставляли хрустально смеяться. Как она делилась с ним, что напрасно этот важный господин так пыжится, все прекрасно помнят, что дворянство он получил три года назад, а до этого был обычным купцом. Как приходят друг другу на выручку, помогая свернуть затянувшуюся беседу.

Сами того не ожидая, к свадебному пиру они подошли совсем друзьями, и между ними завязалась совсем даже живая и настоящая беседа, какая бывала у них ещё в самом начале ухаживаний, когда ещё никаких признаний не было сделано, и они только взаимно узнавали друг друга.

И, хотя и пир тоже был наполнен и занудными речами, и глупыми традициями, и фальшью этикетных поздравлений — для них он прошёл куда скорее и радостнее, потому что они, наконец-то, чувствовали себя на своём месте: рядом друг с другом и на одной стороне.