Глава седьмая

Каким бы бесконечным ни был праздник, но свадебный день, наконец, подошёл к концу. В соответствии с традициями Сента ушла чуть раньше. Карета подвезла её с горничной к знакомому домику — скромный городской особняк, в котором раньше обреталось марианское посольство.

Стоило Сенте переступить порог прихожей — как тут же на неё навалились тяжёлые воспоминания.

Это была та самая прихожая, где всё и произошло. Именно здесь… взгляд её заблуждал по тёмным обоям с узорами из листьев, по резному гардеробу для верхней одежды, по деревянным перилам лестницы и по тёмно-изумрудному ковру…

В этот момент самое унизительное воспоминание сокрушило её сердце мощным ударом: она припомнила, как, умоляя его остаться, чуть не бросилась перед ним на колени на этот ковёр, но он, угадав её движение, успел удержать её, и она только зарыдала в его плечо.

Кошмарное воспоминание об этом унижении начисто выплеснуло из души Сенты все другие чувства и воспоминания; она ни о чём другом не могла думать, только вспоминать, как низко и позорно пала.

Рассэл — свидетель и причина этого падения — стал ей в этот момент отвратителен, как злейший враг.

И, хотя на самом венчании ей думалось, что они женятся на самом деле, и призрачный невесомый поцелуй разбудил в ней прежние мечтания, и за пиршественным столом они, кажется, стали почти близки, — теперь Сенте была нестерпима та мысль, что она стала ему женой, пусть и временной, пусть и фиктивной.

Это был словно бы ещё более унизительный проигрыш — после всего ещё и выйти за него замуж, и Сента чуть не заплакала от бессилия, чувствуя себя в ловушке своего нового положения.

Она оборвала радостно щебетавшую горничную, которая со всем пылом готовила госпожу к первой ночи и не переставала заверять, что господин совершенно онемеет от восторга, увидав её в особой ночной рубашке, специально пошитой в приданое и призванной волновать воображение супруга. Кружева этой рубашки, украшенные россыпью прозрачных камушков в форме капель, взметались пенными волнами. Сенте всё было невмочь: и щебет горничной, и её лукавые улыбки, и проклятая, смущающая своей откровенностью рубашка, и попытки взбить из её волос лёгкие соблазнительные локоны… Она чуть было не велела горничной принести нормальную ночную одежду и заплести ей косу, но вовремя прикусила язык: все сплетни о высоких особах, вестимо, распространялись через слуг. Совладав с собой, Сента изобразила радостное смущение и отослала девушку: мол, хочется помолиться перед приходом мужа.

Оставшись одна, она первым делом всё же заплела косу; распущенные волосы у неё, пусть и были густыми, никогда не смотрелись соблазнительно, а из-за жёсткости скорее напоминали космы ведьмы, и она не любила себя такой. К тому же, собранная коса сразу должна была показать, что никакого мужа она не ждёт.

Она бы и рубашку сменила на что-то приличное — но, увы, её вещи уже активно собирались в сундуки для отъезда, и где теперь искать те сундуки? В комнате их не было. Сента всё обошла, заглянула в шкаф, в комод — нашла несколько простых платьев, домашних и на выход, которые при необходимости можно надеть и без помощи, но обычных ночных рубашек не было, только эти, пенно-соблазнительные, из её приданного.

За поисками Сента пропустила приход мужа и опомнилась, лишь услышав шаги в коридоре второго этажа, где и находились спальни. Она на цыпочках подскочила к двери — и в ужасе не обнаружила внутренних запоров. Не имея придумать ничего лучше, она всем весом привалилась к двери спиной, надеясь хоть так её «запереть» и в кои-то веки радуясь, что для женщины она была весьма высокой и крупной — хороший вышел «запор»!

За бешено колотящимся сердцем она еле услышала, как Рассэл прошёл мимо — к себе. Шаги были ровные, неспешные. Никакой торопливости, никакого намёка на то, что он собирается к ней ломиться. Сента замерла, прислушиваясь. Дверь его комнаты скрипнула — и всё. Тишина.

Тут только она перевела дыхание: пронесло! — как тут же у неё мелькнула новая мысль: а что, если он лишь зайдёт к себе за чем-то, а потом всё же нагрянет к ней?

Она заозиралась по сторонам, последовательно отвергла варианты спрятаться под кровать, в шкаф, или попытаться выбраться через окно. Сил придвинуть комод к двери ей бы тоже, определённо, не хватило.

Тогда, поспешно потушив все свечи, она нырнула в кровать, закуталась в одеяло по самый подбородок и принялась старательно притворяться спящей. Как бы низко она в этот момент ни думала о Рассэле — она была уверена, что, найдя её спящей, он просто уйдёт.

Притворство её, впрочем, не имело особого смысла, потому что Рассэл, кажется, мирно лёг спать у себя и никуда выходить не собирался.

Некоторое время она нервно прислушивалась к каждому звуку, вздрагивая от шороха крыльев птиц или стука ветвей о стены.

Торопливый сбивчатый стук сердца не желал успокаиваться, и она села на кровати, обхватив свои колени поверх одеяла и пытаясь совладать с собой.

«Фиктивный же, да? Он ведь так и сказал?» — вопрошала она у самой себя, но волнения последних дней были так сильны, что теперь у неё совсем не получилось вспомнить, предлагал ли ей Рассэл фиктивный брак — или это она сама такое придумала и поверила в собственную выдумку.

Ей вроде бы даже слышалось в голове, как голос Рассэла произносит «фиктивно», но, чем дальше, тем больше казалось, что это лишь игра её воображения. Разве влюблённый мужчина согласился бы удовольствоваться фиктивным браком?

«Нет, так не бывает, — подумала Сента с тоской. — Мужчины так не поступают».

Но Рассэл… он просто прошёл мимо её комнаты к себе, и… и, кажется, не собирался оттуда выходить?

Снова бешено заколошматилось сердце, и она принялась дышать мерно и медленно, пытаясь успокоиться. В конце концов, ей это удалось — с прихода Рассэла прошло, наверно, около часа, и с тех пор в доме стояла полная тишина, что говорило в пользу того, что брак у них всё же совершенно фиктивный, и она совершенно напрасно так дрожала и навоображала себе непойми-что.

Глубоко вздохнув, Сента с облегчением перекрестилась и откинулась на подушки, намереваясь, наконец, заснуть.

Сон, однако, упорно не шёл к ней — то ли чужое новое место, то ли волнения и тревоги. Вместо того, чтобы спать, она всё думала и думала о Рассэле, и, как часто это бывает, от мыслей «Слава Богу, что брак фиктивный!» пришла к неизбежному выводу «Должно быть, я совсем его не привлекаю!»

Как и любая молодая девушка, Сента могла сходу назвать в себе кучу недостатков, которые делали её уродливой в глазах мужчин и непригодной для любовных отношений. Происходило это, конечно, не от того, что Сента в самом деле была непривлекательна — в ней было столько же юной прелести, сколько и в любой другой девушке её лет, — а по той причине, что она была крайне неопытна в отношениях с мужчинами, не представляла себе, может ли она оказать на них какое-то воздействие, могут ли они возгореться страстью к ней и, вообще, может ли она быть интересна с этой точки зрения. Учитывая, что этикет требовал от окружающих её мужчин относиться к ней с максимальным почтением, у неё были на руках абсолютно все доводы к тому, что она как женщина совершенно непривлекательна.

Конечно, чем больше Сента об этом раздумывала, ворочаясь на смятых влажных от пота простынях, — тем больше доказательств находила.

Очевидно было, что она совершенно непривлекательна в этом смысле для Рассэла, и именно поэтому он тогда ей отказал — должно быть, его её ночной приход привёл в полный ужас, потому что он связался с нею только ради политического союза и совершенно не был морально готов разделить с нею ложе! И он не чаял, как от неё отделаться, конечно! Ведь любой мужчина, если б считал её привлекательной, уж точно не отпустил бы тогда её из своих рук, и уж точно не отказался бы вкусить всей полноты телесной радости!

Нет-нет, она Рассэлу неинтересна, это точно!

Кошмарное это осознание заставило её снова сесть в постели, тревожно вглядываясь в темноту.

Как она может быть ему интересна? Она же даже выше его!

На этом месте Сента чуть не расплакалась от горя. Высокий рост был её проклятием с самых отроческих лет — она была выше буквально всех, всех придворных дам, так ещё и в плечах широка! Урод, а не девушка!

Не выдержав, она всё же разрыдалась в колени, потому что с этим трагическим обстоятельством она ничего не могла поделать. Конечно, как она могла привлекать Рассэла, если была выше его на целый, целый вершок!

Он, правда, в своё время пытался её заверить, что в Мариане, напротив, ценятся высокие женщины, и что считается большой удачей жениться на женщине, которая выше тебя, — ведь это гарантирует, что и ваши дети тоже будут высокими и крепкими! Тогда Сенте даже поверилось, но теперь — особенно после той ночи! — было очевидно, что он врал!

Такие уроды, как она, никогда никому не нравятся! Целый вершок! Это же совершенно кошмарно!

Некоторое время она плакала горько, но тихо, боясь привлечь внимание Рассэла, если он ещё не уснул. Впрочем, причина её слёз сменилась очень быстро: ей показалось крайне обидным и оскорбительным, что он, видите ли, благополучно спит в их первую брачную ночь!

Обстоятельство это показалось ей невероятно ужасным.

То есть, он просто там пришёл, лёг и уснул!

И из-за этой проклятой козлины она так переживает и плачет!

Ах! И как же это она постоянно, постоянно умудряется попадать из-за него в такие унизительные ситуации! Подумать только! Сегодня её первая брачная ночь, а она, нежеланная, глупая, уродливая, оставленная мужем, рыдает в кровати, когда он спокойно и бессовестно спит!

Она уже и совсем позабыла, как подпирала дверь собственным телом и дрожала от страха, что он к ней зайдёт; теперь то, что он даже и не зашёл, стало казаться ей подтверждением и того, сколь она непривлекательна для мужчин, и того, что она не имеет для него ровным счётом никакого значения.

Но, как водится, когда истерика её дошла до дна своего отчаяния — в этой тьме ослепительно мелькнул свет внезапной надежды.

Надежда эта состояла в том, что Рассэл, верно, совсем даже не спит, а тоже сидит и мучается! Внезапная эта идея, для которой не было ровно никаких предпосылок, усладила измученное сердце Сенты, и она всей душой поверила, что так оно наверняка и есть, — просто потому, что эта мысль так ласкала её сердечко солнечным лучиком и казалась ей такой утешительной, что могла быть только правдой и никак иначе.

Не допуская и тени сомнений и не испытывая, с чего она это взяла, Сента принялась трепетно услаждаться этой надеждой. Слёзы её высохли; перед внутренним её взором нарисовался измученный, страдающий Рассэл, который расхаживает сейчас по своей комнате и переживает так же, как переживает она. Каждый стук веточки по окну она принимала за отголосок его шага, и жадно вслушивалась, в каждом случайном звуке находя подтверждение своей фантазии.

Мысль о том, что Рассэл сейчас тоже мучается и страдает, приносила ей столько сладости и успокоения по той причине, что означала, что она не просто ему не безразлична — она ему чрезвычайно важна, так же важна, как он важен ей. И, поскольку вся боль и вся трагедия Сенты росли из убеждения, что она ему не важна и не нужна, теперь с каждым биением сердца она чувствовала всё больше воодушевления. Из тёмной ямы своего отчаяния и самоунижения она карабкалась теперь на яркий свет надежды, и саму себя убеждала и уговаривала, что есть все причины надеяться.

Разум её охотно подбрасывал аргументы: и то, как скоро Рассэл приехал, чтобы поскорее жениться, и то, что вспомнил про брошку, о которой они говорили, и что продекларировал, что чувства его остались неизменны, и как просияло его лицо там, у алтаря, и как нежно он её поцеловал, и как смотрел на неё влюблёнными глазами, и…

Аргументы, нанизываясь один на другой, становились всё слаще и убедительнее. Уже верилось несомненно, что он очень и очень влюблён в неё, и что очень и очень переживает — как же иначе?

Убедив, таким образом, саму себя, что он прямо сейчас не спит, мучается, думает о ней и страдает от любви к ней, — Сента аж подскочила и спустила ноги с кровати. Нельзя оставить его так страдать и мучиться, ведь правда, правда?

Вслепую нашарив ногами ночные туфли, она влезла в них и решительно встала, ведомая твёрдым убеждением, что совсем не хочет, чтобы Рассэл страдал из-за неё, и что, конечно, не может оставаться в стороне, когда он так мучится!