Глава 12. Опасная игра

Что делать, когда в душе настоящая буря, а надо притворяться спокойной? Мне казалось, еще немного — и мое сердце не выдержит. То оно начинало бешено стучать, то замирало, почти останавливаясь. Ночь, проведенная с чужим мужем, когда я забыла обо всем — о чести, о приличиях, и позволила себе такие страстные и откровенные ласки, перевернула мою душу целиком и полностью.

Стоило вспомнить, как граф стонал, когда я ласкала его, стоило вспомнить полузакрытые глаза и выражение почти счастья на его лице, когда все закончилось, как меня бросало то в дрожь, то в жар, то в холод. Неужели, мужчины так зависимы от этого? Зависимы от поцелуев, от прикосновений?

Я и раньше видела распаленных страстью мужчин, но никогда не чувствовала ничего подобного… С Этьеном это было волнительно и красиво… И совсем не мерзко, как с другими. Может, все дело именно в этом мужчине?..

В Этьене…

Не раз и не два я ловила себя на мысли, что и сама хотела бы испытать нечто подобное, что испытал он, когда лежал голый рядом со мной.

Голый!..

Воспоминания о его обнаженном теле преследовали меня каждую секунду. Он был сложен, как бог, меня начинало лихорадить, когда я представляла, как могла бы положить ладонь на его широкую грудь или снова приласкать смело и откровенно, как тогда, ночью.

А тогда я и в самом деле обезумела. Сошла с ума. Позволила себе превратиться из человека в животное.

«Открой рот… пососи мой палец…», — я мысленно застонала, переживая стыд и возбуждение. Еще месяц назад я пришла бы в негодование от менее непристойного предложения, а вчера вела себя, как шлюшка из кордебалета.

Глупая игра в графиню вдруг обернулась опасной игрой, и я в бессилии кусала костяшки пальцев, не зная, как прекратить ее. Сбежать? Но что тогда будет с няней? Признаться графу, что я обманщица и попросить помощи? А если он мне не поверит?! Продолжать изображать из себя Розалин де ла Мар? Единственное, что мне остается. Но как продолжить и не сойти с ума?

Когда граф ушел после той ночи, я проплакала до утра — ненавидела себя за слабость, его — за бесстыдство, а Розалин — за жестокое легкомыслие. Но постепенно ненависть уходила, а чувство стыда усилилось.

Розалин оставила меня, чтобы я тихо жила в провинциальном доме, ездила в церковь, гуляла по дорожкам сада и так заработала свои десять тысяч. Она была уверена, что мне ничего не угрожает, и про меня никто не вспомнит и тем более не приедет проведать. Что сделала я? Целовалась с ее мужем, лежала с ним в постели и трогала его за… за… Даже в мыслях я не могла произнести название этого мужского органа, зато начинала краснеть, как вареный рак. Мне было отчаянно стыдно смотреть на графа (он-то ни в чем не был виноват! он занимался любовью со своей законной женой!), и смотреть в глаза мадам Софии и месье Огюсту, которые принимали меня за невестку. Я упрекала Розалин, что она заставила меня прибегнуть к обману, но сама поступила еще страшнее, не только продолжая лгать, но и… пожелав чужого мужа.

Да, как ни позорно было это признать, я завидовала Розалин де ла Мар. Сначала ее прекрасному дому, и туалетам, завидовала ее богатству и свободе, а потом… позавидовала ее мужу.

Граф де ла Мар был удивительным, притягательным человеком. Благородным, одержимым своим делом. И каким делом! Сделать города близкими, как дома на соседних улицах! Покорить дороги! Покорить небо!.. А его поцелуи…

И все это досталось Розалин. Только по моему мнению, она совсем не заслуживала таких подарков судьбы. Почему она, а не я? Ведь если бы не ранняя смерть моих родителей, я бы тоже могла носить красивые платья и замшевые туфельки, выходить в свет, приехать в столицу на бал к крон-принцу и однажды… встретить там Этьена. И кто знает — может, это именно меня, а не Розалин он бы полюбил такой страстной любовью. А я… я не стала бы его мучить, не стала бы убегать с другим мужчиной. Я была бы рядом, слушала его рассказы о машинах, следила бы, чтобы он не вытирал масляные пятна с рук платками, ловила бы с ним рыбу, держась за одну удочку и целуясь… Это всё могло бы быть моим.

Мысль об этом поразила меня. На мгновение мне показалось, что меня оглушило громовым раскатом, раздавшемся с ясного неба.

Всё могло быть моим…

Но следом за дурманом, похожим на винное опьянение, пришло отрезвление.

«Остановись, Роза! — приказала я себе. — Зависть губит только своего хозяина. Место графини де ла Мар никогда не принадлежало тебе. И ты не имеешь права желать ничего из того, что принадлежит ей. Ни ее нарядов, ни драгоценностей, ни… мужа».

Но если перестать завидовать богатству и славе можно было достаточно легко, перестать желать графа Этьена было очень сложно. Я пыталась растравить в своей душе злость к нему, когда он принес мне ожерелье в качестве извинений. Я пыталась увидеть в этом низость, подлость, попытку купить мою гордость, но не смогла возненавидеть его больше, чем желала.

Похоже, граф был удивлен, когда я отказалась принимать дорогой подарок, и я подумала, что Розалин, наверное, никогда не брезговала принимать драгоценности в качестве извинений. А он, наверное, не брезговал заниматься с ней развратом даже против ее воли.

Но почему же разврат? Ведь они — муж и жена. И почему — против воли? Я ведь не знаю, какие отношения связывали графа и графиню до появления белокурого красавчика Коко.

Предстоящей ночи я ждала со страхом, но граф не пришел в спальню.

Я спала одна, но вопреки всему провела дурную ночь. Этьен снился мне снова и снова, я просыпалась и обнаруживала, что сплю, обняв его подушку, еще хранившую его запах — запах металла, разогретого солнцем.

Утром стало ясно, где пропадал муж графини де ла Мар — он ездил в столицу, чтобы купить цветы. Для меня. И пусть это оказались цветки артишока, подарок понравился мне больше, чем вздумай граф привезти сапфиры индийского магараджи. Я смотрела на лиловые пушистые соцветия и убеждала себя, что цветы привезены не для Розы Дюваль, а для Розалин де ла Мар, но глупое сердце опять замирало и твердило, что для Розалин было ожерелье, а цветы… цветы были только для меня.

Граф переменился после той ночи. Он больше не смотрел на меня с мрачным раздражением, был весел и услужлив, и его шепот, его горящий взгляд, устремленный на меня — все это действовало, как удар молнии. Меня словно пронзало огнем от макушки до пяток, и я забывала — кто я и где нахожусь.

А он, как нарочно, играл со мной — нашептывал что-то бесстыдное, но головокружительное, постоянно пытался обнять, поцеловать, хотя бы прикоснуться… И каждое его прикосновение дышало неприкрытой страстью, и эта страсть увлекала и меня. Увлекала все больше…

София сказала, что они планировали пробыть в поместье около недели. И мне оставалось лишь надеяться, что через несколько дней граф и его родители вернутся в столицу, а моя жизнь в образе Розалин де ла Мар потечет дальше так же неспешно и скучно, как графиня мне и обещала.

Но пока Этьен был рядом, и желал, чтобы мы изображали любящих супругов. Мы катались на лодке, обедали, потом гуляли по саду и даже затеяли игру в жмурки, чем ужасно развеселили Софию, вечером играли в лото, ужинали, слушая смешные истории из жизни месье Огюста, а уже в сумерках мадам Пелетье принесла свечи и поставила их на пюпитр рояля в гостиной.

София села за инструмент и заиграла что-то тихое, нежное — как перешептывание розовых бутонов. Месье Огюст слушал очень внимательно, но не прошло и пяти минут, как он начал клевать носом, героически боролся со сном еще минут пять, а потом уснул, уронив голову на спинку кресла, даже похрапывая.

Я сидела на диванчике за спиной Софии, и спать мне совсем не хотелось. Я нервничала, не зная, что будет ожидать меня этой ночью. Проявит ли граф деликатность и переночует в другой комнате или… Тут мне стало жарко, и я принялась обмахиваться платочком, боясь лишний раз взглянуть в сторону мужа графини де ла Мар.

Этьен больше не пил вина, но смотрел на меня пристально, и когда ловил мой взгляд, то улыбался и ласково кивал, а я сидела, как на иголках.

Вдруг граф подошел ко мне и сел рядом, прижавшись бедром к моему бедру.

— Мама хорошо играет, — сказал он мне на ухо.

Возможно, это было сделано, чтобы не мешать музицировать мадам Аржансон, но всё во мне тут же отозвалось на этот интимный шепот и не менее интимное прикосновение.

— Да, она тонко чувствует музыку, — ухитрилась выдавить я и передвинулась чуть в сторону.

— И песенка такая проникновенная… — граф чуть придвинулся ко мне, снова прижимаясь бедром. — Очень романтичная. Верно?

— Да, милая, — я передвинулась еще в сторону, и граф немедленно последовал за мной.

Дальше мне двигаться было некуда, потому что я уже сидела вплотную к подлокотнику. Выдержать близость графа не было никакой возможности, и я хотела встать, но он удержал меня, обняв и положив подбородок мне на плечо.

— Мы кое о чем не договорили, — зашептал он, и от его голоса я задрожала от возбуждения. — Что насчет повторить нашу первую ночь?

— Соблюдайте приличия, — ответила я так же тихо. — Здесь ваши родители. Вы мне обещали, если помните…

— И сдержу обещание, — заверил он меня, а потом поцеловал в щеку — легко, едва касаясь моей кожи губами, — если ты не захочешь другого.

— Не захочу! — прошептала я, пытаясь разжать его рук.

Но тут он поцеловал меня в шею, а потом легонько прикусил зубами мочку уха, и я ахнула, ощутив слабость во всем теле.

— Тебе ведь нравится, — граф снова коснулся мочки моего уха — на сей раз языком, и я замерла, уставившись на спящего месье Огюста.

Если месье Аржансон проснется, или мадам Аржансон повернет голову…

— Если бы ты позволила, я бы первым делом снял с тебя платье, — голос Этьена одурманивал меня, как крепкое вино. — Потом снял бы с тебя рубашку… да всё снял бы!.. а потом…

Я дышала коротко и часто, потому что видела как наяву то, о чем он говорил — как он укладывает меня, обнаженную, на постель, и ложится рядом — тоже обнаженный. Он берет мою руку и прижимает к своей груди, показывая, как я должна ласкать его — медленно, спускаясь все ниже… Потом он целует меня — глубоко проникая языком в мой рот, пробуя меня на вкус, и желая, чтобы я попробовала его… Потом он целует мою шею, грудь, живот… ласкает поцелуями каждый дюйм моего тела…

— Остановитесь… — взмолилась я, в отчаянии посмотрев на него.

И в этот момент он поцеловал меня — крепко, так, как только что рассказывал — глубоко проникая в мой рот языком, а потом посасывая нижнюю губу, и опять проникая…

Пальцы его скользнули за край моего корсажа, добираясь до груди, и я чуть не потеряла сознание от нахлынувших чувств. Никогда в жизни я не испытывала ничего подобного, никогда не переживала ничего более сладостного и греховного…

Нежная музыка вдруг прекратилась, и я отшатнулась от Этьена, ударившись локтем о ручку дивана, а коленом — о журнальный столик. Этьен поймал и удержал меня за юбку, усадив обратно. Он тяжело дышал и смотрел на меня, будто собирался съесть, не оставив ни одной косточки.

София прекратила играть, но сидела за роялем, не поворачиваясь к нам. Сидела очень прямо, а потом захлопнула крышку инструмента.

От стука месье Огюст встрепенулся, захлопал глазами и принялся аплодировать.

— Браво, Софи! — сказал он с воодушевлением. — Ты великолепно играешь! Слушать тебя — одно наслаждение! Сыграй еще что-нибудь?

София посмотрела на него, и от ее взгляда месье Огюст сразу прекратил восторги.

— Ты же спал, дорогой, — сказала она насмешливо. — И даже похрапывал. Пойдем-ка отдыхать. Этьен и Розалин тоже собираются уходить. Они очень устали и мечтают оказаться в спальне.

— Да, прогулка утомила Розалин, — сказал Этьен добродушно, поднимаясь с дивана и увлекая меня за собой.

Мне ничего не оставалось, как пойти вместе с ним.

— Спокойной ночи, мама, — Этьен подошел к матери, не отпуская мою руку, и подставил щеку для поцелуя.

— Спокойной ночи, — сказала она немного сердито, поцеловала его, и я увидела, что щеки у нее самой румяные, как сентябрьские яблоки.

Обняв меня за талию, Этьен пожелал доброй ночи и отчиму, а потом повел меня к выходу из гостиной.

— Она увидела наши отражения в полировке крышки, — сказал он, усмехаясь, когда мы вышли в коридор.

Кровь бросилась мне в лицо, и Этьен опять усмехнулся, заметив это.

— Не смущайся, — сказал он мне на ухо, хотя шептаться уже не было необходимости. — Это к лучшему. Теперь мать уверена, что у нас все хорошо. Ты прекрасно сыграла свою роль, я очень доволен.

— Но я не очень довольна, — сказала я, пытаясь отстраниться.

— Почему? — он, наоборот, попытался прижать меня покрепче. — Разве тебе не понравилось?

Но я вырвалась так резко, что он не успел меня удержать.

— Мы же договорились, — сказала я страстно. — Вы обещали!..

— Да, договорились, — медленно сказал Этьен, глядя на меня как-то странно. — И если ты не хочешь…

— Я хочу спокойно принять ванну и лечь спать, — отрезала я, пытаясь вернуться из страны страсти в страну реальности. — И хочу спать этой ночью. И спать одна.

Он был разочарован, хотя и пытался это скрыть. Я увидела, как в его глазах промелькнуло что-то вроде сожаления, но потом он почесал пальцем переносицу и кивнул с наигранной покорностью:

— Хорошо. Я буду спать на коврике у порога, и обещаю не просыпаться до утра.

Но я не купилась на шутливый тон.

— В этом доме хватает свободных комнат, — сказала я твердо, — выберете одну из них. Если будете настаивать…

— Не буду, — он потянулся, подняв руки над головой и хрустнув суставами. — Пожалуй, мне тоже нужна ванна. Холодная.

Он подмигнул мне, снова вогнав в краску, и взбежал по ступеням на второй этаж. Немного подождав, я пошла следом и открыла двери спальни, как будто заходила в пещеру к дракону. Но спальня была пуста, и я вздохнула с облегчением.

Заперев дверь, я разделась, наполнила ванну и с наслаждением опустилась в воду, опять предаваясь невеселым размышлениям.

Тело мое горело и стало таким чувствительным, что даже прикосновение мыла к коже вызывало дрожь сладострастия.

Разве можно так желать чужого мужа? Человека, с которым знакома всего несколько дней?!

Может, меня с графиней связывает какая-то мистическая тайна, из-за которой я и в самом деле превращаюсь в Розалин настолько, что вожделею к Этьену? Но графиня не желала мужа, она сбежала с любовником…

«Но она вернется, — напомнила я себе. — Графиня вернется, и граф де ла Мар навсегда исчезнет из твоей жизни. Не наделай глупостей, Роза. Только не наделай глупостей».

Сны, что посещали меня в эту ночь, были не многим спокойнее реальности. То я видела, как Этьен заходит в спальню и ложится рядом со мной, то видела, как возвращается Розалин и обвиняет меня в краже ее драгоценностей и мужа. Сны были сумбурные, короткие и яркие, они сменяли друг друга, как разноцветные стеклышки в калейдоскопе.

Я проснулась на рассвете, открыла глаза и долго смотрела на занавешенное окно, которое лишь чуточку посветлело, даже петух еще не начал голосить. Скорее бы закончилась эта неделя… Я перевернулась на другой бок и подскочила, как ужаленная — рядом со мной спал Этьен.

Но как?.. Я прекрасно помнила, что заперла накануне дверь!

Я скатилась с постели и бросилась за халатом, который висел на ширме. Первым моим побуждением было убежать из спальни, но на середине комнаты я остановилась.

Граф сладко спал на своей стороне кровати, и я — бестолково мечущаяся, после того, как проспала с ним в одной постели полночи — выглядела глупо.

Получается, он пришел ночью и просто лег спать, не побеспокоив меня. А ведь он мог бы… Я почувствовала, что краснею, и подумала, что смотреть на спящего мужчину и краснеть — это еще глупее, чем убегать от него.

Но сна больше не было, и я, ступая тихо, как кошка, оделась и причесалась, а потом вышла из спальни, осторожно притворив дверь.

Часы показывали без четверти четыре утра, и все в доме еще спали. Я побродила по гостиной, раскрыла ноты, оставленные Софией на рояле, а потом зашла в кухню.

Окно было приоткрыто, и утрений холодок заставил меня поежиться. Мадам Пелетье приготовила продукты для завтрака и нарочно не закрыла окно, чтобы сливочное масло, оставленное на столе, было мягким, но не потекло. Здесь же лежали куриные яйца и брусок сладковатого сыра из сыворотки. Я медлила недолго — проверила запасы продуктов на полках и в ларях, подвернула рукава, надела фартук и принялась хозяйничать, не дожидаясь мадам Пелетье.

В моем детстве мама часто готовила завтрак сама, и особенной любовью пользовался пирог, рецепт которого она привезла из Неаполя — пастьера неаполетано, так он назывался.

Распахнув окно настежь, потому что для этой выпечки нужен был прежде всего холод, я перетерла муку со сливочным маслом, добавив немного сахара, соли и винного камня, добавила пару яиц, замесила масляное тесто и поставила его в чашке на подоконник, чтобы оно совсем остыло.

Для крема полагалось взять яичные желтки и сахар, загустить их мукой на водяной бане, и добавить горячее молоко, взбивая венчиком. Я нашла стручки ванили и добавила зерна ванили в молоко, чтобы придать крему божественный аромат. Потом крем отправился остывать в компанию к тесту, а я занялась сыром, растерев его в миске и добавив еще два желтка.

Прогрев духовой шкаф, я раскатала тесто, выложила в форму для пирога, а потом аккуратно разровняла поверх начинку — легкую и нежную, как облако, сладко пахнущую ванилью, обещающую таять на языке сладко-сладко… как поцелуи…

Опять отправив пирог на окно, я раскатала остатки теста и сделала на пироге «решетку», смазав ее яичным желтком и посыпав сахаром.

Теперь можно было и отправлять пирог печься.

Пока он осознавал самого себя, покрываясь золотистой корочкой, карамельной от расплавившегося сахара, насыщая кухню ароматами ванили и свежей выпечки, я привела стол в порядок, смахнув влажной тряпкой остатки муки. Когда я жила на съемной квартире, то не могла и мечтать, чтобы вот так — легко и с удовольствием, приготовить что-то вкусное, из дорогих свежих продуктов. А теперь я словно перенеслась в пору своего детства и ранней юности, вспоминая счастливое время, которое — увы! — так быстро закончилось.

Подойдя к окну, я с наслаждением вдохнула свежий воздух. Вот-вот наступит настоящая весна. Еще немного — и деревья брызнут зелеными листьями, и примулы вытянут тоненькие лиловые горлышки, а потом распустятся фиалки, ландыши и сирень…

Я хотела закрыть окно и заметила, как по дорожке сада неторопливо идет по направлению к дому мужчина — средних лет, что-то около сорока или чуть больше, худощавый, седой, в старомодном цилиндре, с потертым саквояжем в руке. Лицо у него было умным и немного усталым, но в уголках губ пряталась усмешка. Острый горбоносый нос придавал его облику аристократичность, как и седые волосы. Сюртук сшит точно по фигуре, и если не мог похвастаться роскошью отделки, то производил впечатление утонченности и хорошего вкуса.

Заметив меня, мужчина остановился и приподнял цилиндр. Я кивнула и закрыла окно, гадая, как мне поступить — открыть незнакомцу (который вполне может оказаться знакомцем!) дверь, разбудить служанку или мужа… то есть графа де ла Мар.

На крыльце был колокольчик, но гость не стал звонить в него, хотя я слышала, как мужчина поднялся по ступенькам. Значит, он был уверен, что я открою ему и не хотел будить остальных в такой ранний час…

Глубоко вздохнув, я прошла в прихожую и открыла двери.

— Доброе утро, Розалин, — сказал мужчина, снова приподнимая шляпу. — Рад вас видеть. Вы ранняя пташка, оказывается. Разрешите войти?

Я пропустила его, глядя настороженно, и он объяснил свой визит:

— Требуется срочно подписать кое-какие бумаги — это относительно фабрики. Этьен знает, что я приеду.

— Он еще спит, — сказала я, жестом предлагая ему пройти в гостиную.

— Как чудесно пахнет, — заметил он.

— Пастьера! — воскликнула я и бросилась в кухню.

Я успела в самый последний момент — еще чуть-чуть, и пирог бы подгорел. Вытащив его из духового шкафа, я поставила пирог на подоконник. Теперь ему надо полностью остыть. Пастьеру едят холодной, чтобы застывший крем таял, как мороженое, едва попав в рот.

— Чуть не сгорел? — мужчина заглянул в кухню. — И куда только смотрит кухарка?

— Она еще спит, — призналась я смущенно, снимая заляпанный мукой фартук.

— Вы готовили сами? — его брови удивленно приподнялись, но он тут же улыбнулся: — Это прекрасно, по-моему. Вы не угостите меня этим чудом?

Пирог и в самом деле выглядел чудесно — золотистый, с хрустящей даже на вид корочкой, ароматный, как пасхальное печенье.

Я смущено засмеялась и покачала головой:

— Этот пирог надо есть холодным, и обычно — на Пасху. Но если вы останетесь на завтрак… — я резко замолчала, потому что не знала — можно ли этому человеку завтракать вместе с де ла Марами.

— Надеюсь, Этьен меня не прогонит, — сказал он, таинственно понизив голос.

— Если не возражаете, я предложу вам чай и бисквиты, их пекли вчера, — мне хотелось исправить неловкость, которую я допустила.

— От чая не откажусь, — сказал мужчина, — а в остальном — подожду завтрака. Не терпится попробовать, что вы приготовили.

Я вскипятила воду, заварила чай и поставила на поднос кувшинчик со сливками, сахарницу и две чашки.

Мужчина придержал мне двери, пропуская в гостиную. Я поставила поднос на стол, отдернула шторы, впустив в комнату свет, и предложила присесть.

— Благодарю, — мужчина снял цилиндр и положил его вместе с саквояжем на диван.

— Пейте, — сказала я, пододвигая чашку и подавая ложечку. — А я разбужу Этьена.

— Не стоит поднимать его так рано, — сказал мужчина. — Пусть выспится. В столице он всегда ложится за полночь, а вскакивает на рассвете. Деревенская жизнь пойдет ему на пользу.

— И все же… — я сделала книксен и поспешила наверх. Мне оставалось лишь надеяться, что мужчина не окажется вором, и серебряные ложки де ла Маров останутся на месте.

Я успела подняться только на один лестничный пролет, как встретила мадам Софию. В утреннем платье и чепце она спускалась по лестнице, позевывая и прикрывая рот ладонью.

— Это вы, дорогая Розалин? — спросила она. — Мне послышались какие-то голоса…

— Привезли документы с фабрики, для Этьена, — пояснила я. — Хочу его разбудить.

— Документы с фабрики? — мадам София направилась в гостиную.

Я задержалась на ступеньках и не прогадала.

— Лео! Дорогой месье Вандербильт! — услышала я голос Софии и ее смех. — Надеюсь, ничего не случилось? С чего это вы примчались сюда, бросив столицу?

— Ничего не случилось, мадам, — ответил ей мужчина. — Простые формальности…

Лео Вандербильт. Наверное, это его упоминал Этьен, когда говорил о машинах. Лео хочет, чтобы машины покупали аристократы, чтобы каждая машина была эксклюзивом, сокровищем, достойным оказаться в музейной коллекции.

Что ж, не самое глупое деловое решение. Может, не такое благородное, как обеспечить машинами все слои населения, но уж точно выгодное.

Я вошла в спальню и несколько раз глубоко вздохнула, успокаивая сердце, прежде чем будить графа. Во сне лицо у него было почти мальчишеским — морщинка между бровями разгладилась, и я позволила себе несколько секунд полюбоваться им. Полюбоваться чужим мужем. Я склонилась над постелью, рассматривая Этьена. Он считает меня своей женой, а я ни разу не могла посмотреть на него без боязни. Только сейчас я заметила небольшой шрамик над бровью и родинку на шее, и что уголки губ у графа приподняты, как будто и во сне он чуть улыбается.

И вдруг он улыбнулся по-настоящему и сказал, не открывая глаз:

— Доброе утро, жена.

Отшатнувшись от постели, я с бьющимся сердцем смотрела, как граф потягивается, поглядывая на меня насмешливо, из-под ресниц.

— Опять испугалась? — спросил он лениво. — А почему? Хотела убить меня?

— Глупая шутка, — сердито сказала я, поджимая губы и показав ему пустые руки. Я и в самом деле злилась, но не на него, а на себя, что так глупо позволила застать себя врасплох. — Приехал месье Вандербильт, ждет в гостиной.

— Лео приехал? — он тут же выскочил из постели, отбросив одеяло.

Подштанники на графе присутствовали, но я все равно тактично отвернулась.

— Ты так мило притворяешься скромницей, — сказал Этьен, — что я того и гляди тебе поверю.

— Люди меняются, — напомнила я ему.

— Тогда ты чудесно изменилась, моя чудесная Розалин, — он поцеловал меня в шею быстрее, чем я успела уклониться, и почти выбежал вон.

Наверное, Лео Вандербильт и в самом деле был важным человеком. Или… хорошим человеком. Во всяком случае, он произвел на меня приятное впечатление.

Я не торопясь переоделась и причесалась, потому что если гость задержится до завтрака, мне придется выполнять роль хозяйки, а смена платья — это как знак гостю, что его присутствие — настоящий праздник.

Когда я спустилась, в гостиной было оживленно и весело — София сидела за роялем и наигрывала одним пальцем какую-то мелодию, читая по нотам.

— Лео привез для меня партитуры новых романсов месье Рикарди! — объявила мадам Аржансон, сияя глазами. — Обожаю его!

— Месье Рикарди невозможно не обожать, — добродушно признал месье Вандербильт, поднимаясь с дивана, чтобы приветствовать меня.

— Да нет, вас обожаю! — засмеялась София.

— Наверное, тут мне надо начать ревновать? — спросил месье Огюст, глянув на жену поверх газеты.

— О, в этом нет необходимости, — запротестовал месье Вандербильт, пододвигая кресло, чтобы я могла сесть. — Тридцать лет назад я ухаживал за вашей женой со всем пылом юности, но она предпочла мне другого. Если я не понравился ей тогда, вряд ли понравлюсь сейчас.

— Что вы такое говорите, Лео, — София очаровательно покраснела и словно помолодела, превратившись в юную красавицу, которой была когда-то.

Графа не было в гостиной, но в эту минуту он как раз появился.

— Завтрак готов, — сказал он, — прошу всех в столовую. Сегодня мадам Пелетье превзошла саму себя! Каюсь, я украл кусок пирога, и жалею только об одном — что не украл больше!

— Пирог с золотистой корочкой в виде решетки? — лукаво спросил месье Вандербильт, бросив на меня быстрый взгляд.

— Только не говори, что это ты его испек, — Этьен расхохотался, погрозив ему пальцем. — Все равно не поверю!

— Ну что ты, я лишен таких талантов, — скромно улыбнулся гость. — Зато знаю точно, что этот чудесный пирог испекла твоя жена.

— Розалин? — Этьен повернулся ко мне с таким непередаваемым выражением лица, что я застыла в своем кресле.

— Значит, сейчас все вместе будем пить чай с пирогом! — захлопала в ладоши София. — Идемте же, идемте! — она спорхнула с крутящегося стульчика, подхватила меня под руку и увлекла в столовую.

Этьен проводил меня взглядом, и уголки губ так и подергивались, будто он сдерживал улыбку.

За завтраком месье Вандербильт показал себя, как замечательный, остроумный и приятный собеседник, слушать его было настоящим наслаждением.

Мой пирог был съеден до последней крошки, и София немедленно пожелала узнать рецепт, чтобы поручить приготовить эту амброзию (так она выразилась) своей кухарке, в столичном доме. Конечно же, я записала для нее рецепт самым тщательным образом, не упустив ни одной мелочи, и получила кучу благодарностей.

Перед обедом мы все вышли на прогулку, и наша беседа с месье Вандербильтом продолжилась. Месье Огюст рыбачил, а Этьен затеял с матерью какой-то нелепый спор, постоянно тормоша ее и задавая вопросы, которые и смешили, и сердили Софию.

Мы с месье Вандербильтом гуляли вдоль озера, держа в поле зрения графа и Аржансонов, и я с интересом слушала, как мой собеседник рассказывает о детстве Этьена, его матери и его отце. Настоящем отце. Я слушала с тем большим интересом, что вся эта информация была для меня драгоценна.

— Вы ухаживали за мадам Софией в молодости? — спросила я, наблюдая, как разгневанная София отмахивается от Этьена, а он не дает ей встать из шезлонга, заглядывая ей в лицо, дурачась от души.

— Да, был влюблен в нее, — сказал месье Вандербильт, — влюблен безумно, но она выбрала Эмильена. Он был мечтатель, фантазер. Женщинам нравятся такие.

— Месье Огюст не производит впечатление мечтателя, — заметила я. — Мне кажется, просто она вас не любила. Но я уверена, что нашлась не менее достойная женщина, которая оценила вас и подарила вам сердце. Вы кажетесь мне человеком, достойным уважения и любви.

Он посмотрел на меня с улыбкой, а потом благодарно склонил голову.

— Увы, познать счастье семейного очага суждено лишь избранным, — сказал он, посмеиваясь, и указывая, как София гонится за Этьеном, который улепетывал во все лопатки, петляя, как заяц. — Я люблю их, де ла Маров. Они словно созданы для семейного счастья. Когда Эмильен умер, для Софии это было страшным ударом. Этьену было только десять, и он уже тогда был слишком гордым — не пролил ни слезинки, а я ведь знал, как он был привязан к отцу. Тогда Этьен вообще никого не слушал. Я думал, мальчишка пойдет по наклонной, но через два года София встретила Огюста и вышла за него замуж — я был рад, что она решила жить полной жизнью, а не памятью Эмильена. Конечно, я постарался заменить Этьену отца, но не преуспел, а вот Огюст смог до него достучаться.

— Этьен относится к месье Аржансону с большим уважением, — сказала я.

История произвела на меня впечатление. Я могла представить горе десятилетнего мальчика, потерявшего горячо любимого отца. Я сама после смерти родителей чувствовала такую тоску, что хотела отгородиться от всего мира.

— Огюст сумел его увлечь, — кивнул месье Вандербильт.

Как раз в это время София остановилась, совсем запыхавшись, и возмущенно что-то выговаривая Этьену, а тот сразу же бросился к ней, раскрывая объятия. Мать и сын обнялись, и София шутливо дернула Этьена за волосы, после чего вернулась к шезлонгу и удобно расположилась в нем, обмахиваясь веером.

Мне очень хотелось спросить, как же месье Огюст смог расположить к себе упрямого двенадцатилетнего мальчишку, остро переживающего смерть отца, но я не решалась. Скорее всего, Розалин обо всем знала, и мои расспросы могли насторожить месье Вандербильта, но он рассказал обо всем сам.

— Огюст служил в дипломатическом корпусе, — продолжал месье Вандербильт, — а в свободное время очень любил возиться с механизмами — делал часы, самодвижущиеся игрушки. Этьену это тоже очень понравилось, они участвовали в выставках со своими поделками и однажды даже взяли первый приз на конкурсе, который устраивал император Иосиф. После этого Этьен загорелся — решил поставить на поток самоходные машины. Так появилась корпорация «Деламар», и мы уже близки к успеху.

— Этьен просто одержим этой идеей…

— Он все свое время отдает «Деламару». Фабрика — это его детище, он живет работой, — месье Вандербильт говорил негромко, но настойчиво. — Вы, наверное, обижаетесь, что он не проводит с вами столько времени, сколько вам хотелось бы…

— Совсем нет, — быстро ответила я. — Я уважаю увлечение своего мужа и считаю, что это очень благородное и нужное дело.

— Вот как, — он посмотрел на меня пристально, и я испугалась, что сказала что-то не то.

Господи! Когда же закончится эта балансировка на канате!

Под взглядом месье Вандербильта мне отчаянно захотелось признаться, что я — никакая не Розалин. Признаться, покаяться, попросить, чтобы отпустили и не наказывали…

Но моя нянюшка? Кто позаботится о ней? А вдруг графиня выполнит свои угрозы? Да не вдруг — обязательно выполнит, когда узнает, что я провалила ее роль. С Розалин де ла Мар я была знакома всего один день, но она совсем не показалась мне сердечной женщиной.

— Посмотрите! — сказал месье Вандербильт и засмеялся. — Огюст поймал карпа! Да какого большого! Идемте, выразим рыбаку свое восхищение.

Карпа, пойманного месье Огюстом, предполагалось подать на ужин запеченного в сливках, а мы, перекусив салатом и жареной курицей, сидели в гостиной, дожидаясь кофе. Пока месье Огюст в десятый раз расписывал, как коварная рыба чуть не сорвалась с крючка, София разучивала романс по нотам, привезенным Лео Вандербильтом.

Романс был мелодичный, немного грустный, но полный какой-то солнечной надежды. Песня была о том, как рыбак плавает на своей фелуке вдоль родных берегов и чувствует единение с морем, со звездами, что сияют и на небе, и в воде. И пусть рыба сорвалась с его крючка, он все равно счастлив и поет звездам.

— Романс как раз для сегодняшнего дня, — заметила я.

— О да! — усмехнулась София, и тут же вздохнула: — Но какой сложный аккомпанемент…

— Вы просто немного неправильно играете, — подсказала я, через подлокотник кресла дотягиваясь до клавиатуры. — Надо вот так, чтобы ритм совпадал в правой и левой руке.

София внимательно прослушала, что я сыграла, кивнула, и заиграла уже сама.

— Какая вы умница, — поблагодарила она меня. — Теперь у меня все получается. Сыграем в четыре руки?

Я приставила к роялю стул, и мы достаточно неплохо исполнили романс — правда без голосового сопровождения, но я не могла сдержаться и мурлыкала, пропевая отдельные слова. Музыка и в самом деле была чудесной. Мне не был известен знаменитый в столице маэстро Рикарди, но если остальные его произведения такие же — он необыкновенно талантлив.

Мы с Софией не сразу заметили, что мужчины прекратили разговоры, и слушают нашу игру.

— Чудесный дуэт, — похвалил месье Вандербильт, когда мы закончили играть.

Этьен ничего не сказал, но смотрел на меня, не отрываясь, будто хотел съесть глазами.

Месье Огюст зааплодировал и начал шумно восхищаться женой.

— О! Наконец-то я поразила тебя, — сказала она весело, — но тут заслуга милой Розалин. Это она разобрала партитуру.

— Вы преувеличиваете… — запротестовала я.

— Ничуть, — возразила София. — А вы-то убеждали меня, что играете более чем скромно! Я обязательно разучу этот романс, а вы его споете. У вас очень красивый голос.

— Зато нет слуха! — засмеялась я, всплеснув руками.

— Я убежден, что вы поете божественно, — сказал Лео Вандербильт. — Это ясно даже по тому, как вы напевали, Розалин. Вы где-то учились или это природный дар?

— Вы меня смущаете, — я благодарно улыбнулась ему. — Нет, специально пению я не училась. Со мной занималась мама.

— И все слышали, что эти занятия пошли вам на пользу, — София лукаво посмотрела на меня. — Так что не скромничайте, завтра мы будем музицировать целый день.

— Отлично! — с энтузиазмом подхватил Этьен. — Я согласен! Буду подыгрывать вам на губной гармонике.

Это предложение вызвало взрыв негодования со стороны Софии, а месье Огюст добродушно расхохотался.

Лео Вандербильт наблюдал за всеми, чуть прищурив глаза и склонив голову к плечу, а потом сказал:

— Кстати, я захватил с собой фотографическую бокс-камеру, и у меня осталось несколько неиспользованных кадров на пленке. Давайте сфотографирую вас, чтобы этот прекрасный день остался в памяти.

София и Этьен приняли это предложение с восторгом, а месье Огюст возмутился.

— Почему ты не сказал об этом раньше, Лео? — гудел он басом. — Ты бы мог сфотографировать меня с карпом!

— А вместо этого ты будешь фотографироваться со мной, — сказала ему жена, поправляя на нем манишку. — Этьен, сынок, поставь нам с Розалин два кресла, а вы с Огюстом встанете за нами.

Месье Вандербильт достал бокс-камеру, шторы были приподняты, чтобы впустить в гостиную больше света, и София, взяв меня за руку, усадила рядом с собой. Я пыталась отказаться, сославшись, что прическа растрепалась, но все мои попытки были отметены решительно и сразу.

— Вы прекрасно выглядите! — София поправила воротничок моего платья. — А я рада, что у нас будет семейная фотография. У нас нет еще ни одного общего портрета.

— Да, что-то я это упустил, — сказал Этьен, вставая позади кресла, в котором я сидела, и кладя руку мне на плечо.

Я невольно вздрогнула, когда его пальцы словно нечаянно коснулись моей шеи.

— Внимание! — командовал месье Вандербильт. — Замрите!

Он сделал несколько снимков, а потом мадам Пелетье подала кофе.

Ужин прошел не менее приятно, и карп был великолепен — жирный, сочный, под пряным соусом с добавлением укропа и петрушки.

Месье Вандербильта приглашали остаться ночевать, но он отговорился делами.

— Этьен устроил себе неделю отдыха, — сказал он, на прощание целуя руки Софии и мне, — но кто-то должен присматривать за фабрикой каждый день.

— Я тебя отвезу, — объявил граф, надевая свой кожаный шлем и очки. — Вернусь утром, ты даже соскучиться не успеешь, милая Розалин, — он обхватил меня за талию и поцеловал в щеку, на секунду прижавшись ко мне всем телом.