Глава 17. Разговор в гостиной

— Что бы она тебе ни наговорила — всё неправда.

Одной этой фразой он признался вернее, как если бы предоставил письменное свидетельство.

Мы с Этьеном остались в гостиной вдвоем. Заглянула Мирей, но я покачала головой, и она сразу же скрылась с глаз долой.

— А что вы так испугались? — спросила я, глядя на него снизу вверх.

Правильно говорила моя матушка, когда при ней дамы сплетничали о семейных парах — не бывает виноват кто-то один, виноваты всегда оба.

— Я? — переспросил Этьен, ткнув себя пальцем в грудь, как будто здесь был еще кто-то кроме нас. — Ничуть не испугался.

— Тогда идите спать, — сказала я, с трудом скрывая злость и досаду. — В правое крыло.

Я встала с диванчика и хотела уйти, но граф поймал меня за запястье.

— Что она тебе сказала? — потребовал он. — Я же вижу, что ты сама не своя.

— Будьте спокойны, — отрезала я. — Ваши измены мне не интересны. Да, ваши измены тоже! — последняя фраза сорвалась с моего языка нечаянно. Потому что я не имела права упрекать кого-то в изменах. Ни Этьена, ни даже Розалин. Это были их дела, и их семейная жизнь.

Но слезы подступали к горлу, и я никак не могла вздохнуть. И уже задыхалась, как будто лиф платья превратился в стальной корсет из прошлых веков.

Еще я подумала, что как в продолжении пьесы, королева Гвиневера упрекает неверного Ланселота, который изменил ей с леди Элейной. А сэр Ланселот пытается объяснить, что леди Элейна приняла облик Гвиневеры, и он был обманут злым колдовством. Но от этого обмана родился сэр Галахад…

— Пустите, месье! — я дернулась, пытаясь освободиться, и тут же оказалась прижатой к мужской груди. Пусть этот сэр Ланселот оправдывается перед своей Гвиневерой. А мне не хочется выслушивать жалкие оправдания! Потому что я была не Гвиневерой! Я была глупышкой Элейной, поверившей нежным речам рыцаря-обманщика!

Этьен без труда завел мои руки мне за спину, перехватив одной рукой запястья, а другой схватив за шею пониже затылка.

— Какие измены? — процедил он сквозь зубы, глядя на меня в упор.

— Ваши! — бросила я ему. — С безмозглой куклой!

— С Дель… Черт! — он прижимал меня все крепче, и я уже чувствовала неопровержимое свидетельство его страсти… страсти к Розалин, и принялась вырываться с удвоенной яростью.

— Отпустите немедленно! — я готова была снова укусить его, но он был выше и достать до щеки или хотя бы до шеи я не могла, поэтому бестолково тыкалась лицом ему в грудь. — Я иду спать, а вы можете отправляться куда угодно и жаловаться на жену кому угодно!

Вот. Теперь я поняла, что особенно обидело меня и оскорбило. Измены в семье де ла Маров — это их дело. Пусть мстят друг другу, пусть развлекаются изменами. Но жаловаться на жену… это… это все равно, что рассказывать, какой ты идиот! Пусть жена хоть трижды плохая, но трижды подлец тот, кто выносит из дома грязное белье.

— Не было никаких измен, и никуда ты не пойдешь, — он шаг за шагом теснил меня все дальше от выхода. — С тех пор, как тебя встретил, я ни на одну женщину даже не посмотрел. А потом… потом… — казалось, он с трудом подбирает слова, и я опять разозлилась.

Оправдания сэра Ланселота! Прости, любимая, я был околдован!

— А потом все случилось само собой! — съязвила я. — Отпустите!

— Не веришь? — он прижал меня к стене так стремительно, что я ахнула. Глаза его горели, и казалось, он с трудом сдерживался, чтобы не придушить меня тут же. — Ты думаешь, почему я кончаю на «раз-два-три», едва прикоснусь к тебе? Как мальчишка кончаю!

Это заявление обескуражило меня, и злость пропала, как будто ее и не было.

Его лицо было совсем близко, и губы скользили в опасной близости от моих губ, лаская легкими прикосновениями щеку, висок…

— П-почему? — спросила я шепотом, блаженно закрывая глаза.

— Потому что полгода жил, как монах, — он поцеловал меня в шею долгим поцелуем. — И теперь завожусь, едва ты на меня посмотришь. Не было ни одной женщины, и теперь нет никакой другой… Только ты…

От его слов и прикосновений я едва держалась на ногах. Но когда он положил ладонь на мою грудь, поверх платья, задев сквозь тонкий шелк сосок, ставший вдруг таким чувствительным, что-то во мне воспротивилось этому натиску. Да, этот Ланселот не краснел и не бледнел, оправдываясь перед обманутой возлюбленной, этот Ланселот даже не чувствовал за собой вины. Хотя был виноват.

— Но в Ривьеру вы ведь поехали не маму проведать? — сказала я резко, открывая глаза и пытаясь оттолкнуть графа.

Он оставил поцелуи, но по-прежнему прижимал меня к стене, а его ладонь как бы невзначай переместилась на мое бедро, комкая платье, потихоньку поднимая подол.

— Нет, мать здесь ни при чем, — признал Этьен.

— Значит, поехали к Делф?

— Поехал.

— Зачем? — продолжала я допрос, понимая, что надо, надо остановиться. Но остановиться было выше моих сил.

— За тем самым.

— Она сказала, вы провели с ней ночь и… и кое-что сделали…

Я замерла, ожидая ответа, но Ланселот был спокоен и даже усмехнулся, опять разозлив меня до белого пламени в глазах.

— Смеетесь?! — я попыталась ударить его, но он схватил меня за подбородок и поцеловал в губы, после недолгой борьбы полностью сломив мое сопротивление.

Он целовал меня с такой горячей страстью, с таким пылом, что уже само это можно было принять, как желание убедить меня, что других женщин, кроме меня, не было. Других женщин… но ведь я — не Розалин… Граф сам того не ведая изменял жене…

Наконец он оторвался от моих губ, но я тут же ощутила его ладони на голой коже — поверх чулок, пониже кружев на нижнем белье. Он ласкал мои бедра, прижимая меня к своим бедрам, и я задрожала, потому что это был тот самый чувственный ритм, который заставлял стонать от удовольствия и мечтать о большем… о гораздо большем…

— Конечно, я смеюсь, — прошептал Этьен мне прямо в ухо, и еще больше, чем завораживающая хрипотца голоса меня волновало тяжелое мужское дыхание, опалявшее меня, заставлявшее подчиниться упоительному ритму. — Хочешь знать, что я с ней сделал? Положил руку ей на колено — и все, дальше не смог. Даже поцеловать не смог.

— Почему?.. — прошептала я, а в голове не осталось ни одной мысли. Он не смог даже поцеловать Дельфину. Не смог. И как же хотелось этому верить!

— Надо объяснять? — он подхватил меня под бедра и в два счета унес на диванчик, на котором я совсем недавно сидела, пикируясь в словесной баталии с Дельфиной. — Потому что я хочу только тебя…

Он уложил меня на диван, а сам встал рядом на колени. Мои юбки разлетелись веером, а потом горячие пальцы дотронулись меня, проскользнув в разрез на нижнем белье. Я испуганно сжала ноги, не пуская графа дальше, но он принялся целовать меня быстрыми поцелуями — шею, щеки, губы — утешая, успокаивая:

— Я не буду глубоко… не бойся… только поглажу здесь… и здесь…

И он гладил, и целовал так нежно, что это походило на просьбу о прощении. Я пыталась удержать стон наслаждения, но не смогла противиться долго.

— Стонешь? — обрадовался Этьен, и я, даже не открывая глаз, поняла, что он улыбается. — Это так приятно?

— Да… — выдохнула я, выгибаясь всем телом, чтобы впустить его в себя глубже, потому что всё во мне требовало этого проникновения.

— Потише, девочка! — тихо засмеялся он и отдернул руку так резко, что я не сдержала разочарованного возгласа. — Я ведь не железный! Будешь меня соблазнять, забуду о твоем враче.

— О каком враче? — я открыла глаза, видя его лицо против горящей лампы, как в тумане.

— Ни о каком, — пробормотал он, приникая ко мне в поцелуе, а рука его вернулась на прежнее место, продолжая дарить самое яркое и чистое наслаждение, что я когда-либо испытывала в жизни.

Все случилось по нарастающей — томление, огонь, жажда разливались по моему телу, снова и снова протекая волной от макушки до пяток, а потом как будто что-то взорвалось — ослепительной вспышкой, праздничным фейерверком, когда в черном ночном небе вспыхивают красные, оранжевые, желтые звезды, а потом стекают на землю разноцветным дождем.

Опускаясь с небес в гостиную на Принцесс-авеню, я медленно приходила в себя. Этьен легко поглаживал меня, нашептывая что-то…

Мне показалось, прошло очень много времени, пока я смогла понять, о чем он спрашивает:

— Тебе было хорошо? Скажи, хорошо?

— Мне было чудесно, — просто ответила я.

Он поцеловал меня в щеку, явно собираясь продолжать, но я отстранила его, уперевшись ладонью ему в грудь.

— Вы и правда жаловались ей на меня?

— Забудем это, — сказал он, наклоняясь, но я увернулась от его поцелуя.

— Этьен!

— Жаловался, — сказал он глухо.

— Это низко, — произнесла я, и восторг от телесного наслаждения, что я только что испытала, померк перед нахлынувшим разочарованием. — Как вы могли… жаловаться… И кому — женщине на женщину…

— Я тогда был зол, как черт. Но это меня не извиняет, конечно.

— Не извиняет, — подтвердила я.

— Но ты ведь меня простишь?

«За что прощать, если ты виноват не передо мной?» — так я могла бы ответить ему, но, разумеется, ничего подобного не сказала.

Мне страшно хотелось убрать прядку волос, которая упала ему на глаза, но я этого не сделала и толкнула графа в грудь еще раз, чтобы дал подняться.

Только сейчас я осознала, чем мы занимались прямо в гостиной… Когда слуги еще не спят…

Я покраснела до ушей, и Этьен заметил.

— В этом доме прислуга не шпионит за хозяевами, — сказал он. — Не смущайся. Хотя… смущайся. Тебе это очень идет.

Я поднялась, приводя в порядок одежду. Прическа рассыпалась, часть шпилек валялись на полу, несколько — на диванной подушке. Я собрала их, зажав в кулаке.

— Прости, — повторил Этьен, забирая шпильки из моей руки и целуя меня в ладонь. — Мне не надо было оставлять тебя с ней. Но я так хотел поскорее от нее избавиться…

— Вам не надо было сплетничать, как столетней мадам с рю Бас, — ответила я.

— Не надо было, — согласился он, удерживая мою руку.

— Что бы ни произошло между нами, — начала я горячо, — вы не имели права втягивать в наши отношения третьих лиц…

— Да что же ты меня мучаешь, — он швырнул мои шпильки обратно на пол, схватил меня на руки и куда-то понес.

Я обхватила его за шею, боясь даже пошевелиться:

— Куда вы меня несете?

— В спальню, куда еще.

— Этьен! — почти взвизгнула я.

— Не надо так кричать, не съем же я тебя, — он пнул двери моей комнаты, внес меня в спальню и уложил на постель, придавив к перине, потому что я сразу попыталась ускользнуть. — Обещаю тебе, — сказал он очень серьезно, и я сразу перестала трепыхаться под ним, — что третьих лиц в наших с тобой отношениях не будет. Никогда. И даже если ты обидишь меня… черт, даже если сильно обидишь! — он взял меня за подбородок, прочертив указательным пальцем контур моих губ, — обещаю, что не стану обсуждать тебя даже с Господом Богом на вечерней молитве.

Его слова произвели впечатление, но я не спешила сдаваться:

— Не припомню, чтобы вы хоть раз молились, господин граф…

— Значит, точно сдержу обещание, — он перевел взгляд на мои губы, а потом сказал, и голос его опять зазвучал приглушенно, хрипло: — Теперь я запру дверь изнутри, чтобы никто и ничто не потревожили твою стыдливость.

Прозвучало это почти угрожающе, но я не сделала ни единой попытки вырваться, только спросила:

— Зачем закрывать?

Этьен осторожно отпустил меня и подошел к двери, запирая замок.

— Потому что ужасно несправедливо, мадам, — сказал он возвращаясь и на ходу расстегивая пиджак, — что вы получили свою порцию наслаждения, а я не получил. И я требую полного удовлетворения.