Глава 19. Модная выставка

Моя жизнь в роли графини де ла Мар продолжалась. Только теперь мне приходилось изображать Розалин не в загородном доме, перед двумя слугами, а в столице, перед прислугой, родственниками и соседями. И хотя я старалась поменьше выходить на улицу и никого не принимала, неожиданные встречи все равно происходили. Дважды мне повезло — подруги Розалин, приехавшие проведать, сразу наскочили на Этьена, и он отправил их восвояси. В третий раз я встретила какую-то неприятную супружескую пару во время прогулки в саду (на улицу я и вовсе опасалась выходить), они заметили меня через решетку ограды и назвали по имени, призывно махая руками. Мне сразу не понравились их лощеные, слишком довольные лица — у женщины был колючий взгляд и натянутая улыбка, а мужчина говорил, странно растягивая слова, и движения его были расслабленными, как у пьяного. Я тоже помахала им рукой, крикнула, что тороплюсь и пожелала им доброго дня, после чего сбежала в дом, приказав прислуге никого не впускать.

Дельфину я больше не видела, и была этому очень рада. Этьен обмолвился, что она живет у его родителей, ее там все устраивает, и на Принцесс-авеню приезжать она не собирается.

Сам Этьен каждый день с утра до вечера пропадал на своей фабрике. Иногда он приезжал к обеду и всякий раз привозил мне то конфет, то букетик первых весенних цветов, то интересную книгу. Иногда он рассказывал, как идут дела у концерна «Деламар», и я слушала с интересом. Поддержка императора и реклама сделали свое дело, и в каждой газете теперь можно было найти статьи, где рассуждалось бы о перспективах машиностроения, о достоинствах и недостатках техники против лошадей. Я тайком собирала все вырезки об Этьене, и все фотографии, где он показывал журналистам фабрику или демонстрировал экспериментальную модель. Больше всего мне хотелось бы лично посмотреть на машины, которые он строил, но я не хотела надоедать ему, и не хотела проводить с ним слишком много времени… чтобы не привязаться еще сильнее.

А я и в самом деле чувствовала к нему притяжение. Не только физическое, когда в спальне он доводил меня до экстаза поцелуями и ласками. Мне нравилось, как он торопливо выпивает утренний кофе, чтобы успеть на фабрику к первому гудку, как задумчиво ерошит волосы, просиживая над какими-то чертежами, как добродушно подшучивает надо мной, называя то стыдливой розой, то бесенком.

К моему огромному облегчению, прием у императора отложили — императрица пожелала посетить несколько детских приютов на побережье, и путешествие затянулось. Но из столицы нас никто не отпускал, и мне оставалось лишь надеяться, что к тому времени, когда император пожелает увидеть Этьена и его жену, на моем месте будет уже настоящая Розалин.

— Тебе не скучно? — спросил меня граф, когда однажды вернулся домой далеко за полночь. — Я ухожу на целый день, а ты остаешься одна…

Я сидела в гостиной и читала книгу, оставив зажженной только одну лампу, и заверила его, что ничуть не скучала — зачиталась и позабыла о времени. Мне показалось, что этот ответ одновременно и порадовал, и огорчил его. Наверное, ему было приятно, что жена исправилась и проводит время дома, а не в поисках сомнительных удовольствий, но с другой стороны… возможно, он хотел, чтобы Розалин скучала по нему?

Но я и в самом деле не скучала. Впервые за последние годы у меня появилась возможность заняться тем, что мне нравится — музыкой, чтением, рукоделием. Простые женские дела, которые успокаивают душу. Удовольствие, которого я была столь долго лишена.

Я не скучала без Этьена, но… скучала по нему. И в гостиной засиделась вовсе не из-за интересной книги, а потому что ждала его возвращения. Только чужому мужу не надо было об этом знать. Я и так боялась того шквала чувств, что обрушивался на меня, едва Этьен оказывался в моей спальне.

Моя ложь про врача имела успех, и граф не покушался на меня, не принуждал меня к плотской любви в полном ее проявлении. Хотя не раз и не два я настолько теряла голову, что вздумай он настаивать на исполнении супружеских обязанностей до конца — не смогла бы остановиться.

Только Этьен не настаивал, и теперь относился ко мне совсем иначе, чем в первые дни нашей встречи — куда только девался озлобленный грубиян, показавшийся мне голодным медведем? Теперь у него всегда было хорошее настроение, и мне не в чем было упрекнуть графа, будучи его женой — Розалин.

Пожалуй, я никогда не жила так хорошо и беззаботно, не считая далеких лет, проведенных вместе с моими родителями.

Каждое утро солнце заливало мою комнату, я поднимала шторы, видела на балкончике напротив даму в старомодном капоте, кормившую голубей, улыбалась ей и кланялась. Потом одевалась и причесывалась, напевая от переизбытка чувств. Потом завтракала с Этьеном, провожала его на фабрику и была свободна до вечера.

В доме был прекрасный рояль, и никто не мешал мне музицировать целыми днями. Иногда на чай приезжали мадам и месье Аржансоны, и я всегда пекла к их приезду пастьеру или что-то такое же сладкое и вкусное.

София увлеклась фриволте, и мы могли подолгу обсуждать узоры тесьмы или отделку кружевами.

Каждый день дарил радость, и порой мне казалось, что так будет всегда — дом на Принцесс-авеню, горячие круассаны, воркующие на стрехе голуби, смеющийся Этьен, хватающий меня охапку с порога и целующий горячо и страстно, и ослепительно-голубое весеннее небо.

все это были несбыточные и очень опасные мечты. Потому что весна должна была обязательно закончиться, и Розалин де ла Мар должна была обязательно вернуться. Я считала дни по настольному календарю, желая ее скорейшего возвращения и в то же время наивно надеясь, что она решит продлить путешествие, а мне придется продлить свое выступление в ее роли.

Единственное, что мне не нравилось — это платья Розалин.

Несомненно — модные, несомненно — красивые, они казались мне слишком эпатажными. Я носила одно или два, и Этьен в конце концов это заметил.

— Ты не хочешь съездить к модистке? — спросил он словно ненароком. — Закажешь себе пару шляпок, пару весенних туалетов…

Сначала я отказывалась, но потом согласилась. В конце концов, Розалин сама предлагала мне забрать с десяток ее платьев, а какая разница — забрать или сшить за счет ее мужа?

— Закажи платье на выход, — посоветовал Этьен, провожая меня до модистки. — Через неделю мы приглашены на выставку Боннара, там соберутся скучнейшие люди, которые называют себя сливками общества, нам надо тоже быть. Побродим, посмотрим на мазню и тихонько сбежим.

— Я люблю живопись, — заметила я с улыбкой.

— Я тоже люблю, — сказал он, — но именно живопись — когда смотришь и видишь дерево, дом или человека, а не кучу нелепых пятен. Кстати, осмелюсь рекомендовать тебе мадам Флорентини, про нее неплохие отзывы. Раньше ты покупала наряды у мадам Селестины, но, может, тебе захочется сменить портниху?

В который раз я упрекнула себя за то, что слишком поверила в обман. Конечно же, у Розалин была постоянная портниха. И что произошло бы, вздумай я к ней заявиться? Пусть не по фигуре, но по манере разговора, по изменившемуся вкусу и пристрастиям, модистка могла раскусить меня в два счета. Мне повезло, что Этьен привел меня в другую лавку.

Я заказала два домашних платья, один костюм для прогулки — с пальто и шляпкой, и два платья для парадных выходов. В одном я появлюсь на выставке, а другое пригодится, если все-таки состоится встреча с императором. Меня бросало в жар и в холод при одной мысли, что я могу предстать перед венценосным семейством в одном из платьев Розалин — ярким, как крылышки колибри, и с огромным декольте, щедро показывающим женские прелести. Я утешала себя тем, что вряд ли на приеме во дворце нам уделят много времени. Император всего лишь хочет убедиться, что супруги де ла Мар помирились, и едва ли мне придется лгать императору и его семье дольше пятнадцати минут.

Если визит во дворец пугал меня, то посещения выставки я ждала с нетерпением. Читая газеты, я много узнала о месье Клоде Боннаре — новаторе, гении, человеке, который победил прежние живописные каноны и заставил искусство засиять новыми гранями.

К сожалению, черно-белые репродукции давали смутное представление о таланте художника, но в лавке у модистки я увидела небольшую картину, висевшую на самом виду. Хозяйка очень гордилась ею и минут десять рассказывала, как когда-то давно, когда Клод Боннар был еще студентом, она приобрела у него эту картину за один соверен.

— Теперь этот шедевр я могу продать за тысячу соверенов, и еще поторгуюсь! — говорила она с восторгом. — Но я не стану его продавать. А когда умру, она отойдет по завещанию в королевский музей. Ее повесят в главном зале, и рядом с именем Клода Боннара будет стоять надпись: «Дар мадам Флорентини». Я окажусь причастной к искусству и вечности!..

Картина была написана странно — я привыкла видеть живопись гладкую, мягко переходящую цветами и светотенями, а здесь все состояло из россыпи мазков. Приглядишься вблизи — и они разлетаются разноцветными пятнами, но стоит отойти — и появляются городские крыши, мокрые от дождя, серые низкие облака, голуби под стрехой, жмущиеся друг к другу. Это было странно, но… красиво.

И теперь я предвкушала самый настоящий восторг, когда увижу полотна модного художника.

Накануне выставки я показала новое платье Этьену — дождалась, пока он вернется с фабрики, поужинает, а потом усадила его в гостиной и спустилась уже в новом туалете.

— Вам нравится? — спросила я, пройдясь перед ним по комнате и повернувшись вокруг своей оси, чтобы он мог все хорошо рассмотреть.

По сравнению с платьями Розалин — это было достаточно скромным. Приглушенного розового цвета, без обилия оборок, с неглубоким вырезом, но мне нравилось в нем абсолютно все — начиная от лифа, прошитого продольной тесьмой, заканчивая перламутровыми пуговками на рукавах и горловине.

Этьен долго смотрел на меня, и я не могла понять, что он чувствует — может, он разочарован, что его жена надела что-то не такое эффектное, как раньше?

— Красиво, — сказал он, когда я уже занервничала. — Ты в нем похожа на розу.

Я невольно вздрогнула, потому что сравнение с цветком снова показалось мне намеком на мое имя. Хотя, вряд ли граф знал мое имя. Это просто совпадение. Но он смотрел на меня совсем не так, как если бы ему нравилось. В его взгляде были тоска, и сожаление.

— Этьен?.. — прошептала я растерянно.

— Мне очень нравится, — он поднялся и подошел ко мне, взяв меня за подбородок. — Очень нежно.

И целовал он меня тоже очень нежно.

Закрыв глаза, я растворилась в его поцелуях, прекрасно сознавая, что обманываю его, обманываю себя, но это был такой сладкий обман.

До здания, где проходила выставка, было всего два квартала, но мы не пошли пешком, а взяли открытй экипаж. Нас узнавали, дамы и господа, попадавшиеся навстречу, приветствовали нас, справлялись о здоровье и настроении. Этьен отвечал и за себя, и за меня, а я лишь улыбалась и кланялась, боясь сказать что-то не то.

Но едва мы оказались в выставочном зале, все мои страхи и вся моя скованность улетучились. Я словно попала в иной мир — такой странный, такой непохожий на наш, но немыслимо прекрасный…

Старая мельница у пруда…

Ирисы под дождем…

Женщина в белом платье, в саду, залитая солнечным светом…

Хозяин выставки — худощавый рыжебородый месье Клод Боннар, принимал гостей у входа, пожимая руки мужчинам, раскланиваясь с дамами. Мне показалось, он немного выпил, потому что его манера говорить была несколько развязной, глаза горели, а сам он посмеивался не к месту.

— Граф, графиня, — приветствовал он нас и совсем некстати засмеялся. — Прошу! Надеюсь, вечер доставит вам удовольствие.

Вслед за остальными гостями мы вошли в выставочный зал, оформленный в современном стиле. Полотна не только висели на стенах, но и стояли на мольбертах, и даже просто на полу, прислоненные к стульям.

Некоторые картины были нарисованы в реалистичной манере, но большинство — с использованием совершенно новой техники, не лессировкой, а мазками.

Я шла от картины к картине, не чувствуя пола под ногами. Я держала Этьена под руку, но в тот момент забыла о нем. Он напомнил о себе недовольным ворчанием:

— Разве это картины? Просто пятна краски. Одна мазня.

— Вы не правы, — возразила я, остановившись перед огромным полотном, изображавшим вечернюю набережную. — В этой манере написания — свое очарование. Посмотрите, они как будто дрожат, эти картины. Они живые.

— А я согласен с Этьеном! — весело заявил полный мужчина во фраке и белой манишке, подходя к нам. — Не понимаю этого современного искусства.

— Хоть в чем-то вы согласились со мной, месье Бражелон, — сдержанно улыбнулся Этьен.

— Не держите зла, дружище, — добродушно пропыхтел месье. — Я всего лишь защищаю свои инвестиции, только и всего. Кстати, можно предложить вам отойти на пару слов?.. Это касается «Деламара».

Этьен беспомощно оглянулся на меня, и я кивнула.

— Со мной ничего не случится, — заверила я. — буду стоять здесь и смотреть на вот эти подсолнухи.

— Я быстро, — шепнул Этьен, как шептал, когда исчезал в ванной, перед тем, как нырнуть ко мне в постель.

Оставшись стоять возле картины, на которой развернули лепестки немыслимо рыжие подсолнухи, я пыталась успокоиться, а щеки предательски загорелись — от воспоминаний и от… предвкушений.

— Как вы поэтично отозвались о моих картинах, раздался вдруг чей-то голос над самым моим ухом.

Я испуганно оглянулась и увидела рыжебородого художника — Клода Боннара.

— Они дрожат, они живые, — повторил он мои слова. — Я потрясен и польщен. Что здесь нравится вам больше всего?

Я бросила взгляд в сторону Этьена, но тот стоял довольно далеко, рядом с толстым месье.

— Трудно выбрать, — призналась я. — Каждая по-своему прекрасна. Но подсолнухи меня пугают, — я смягчила слова улыбкой. — Почему они такие яркие?

— Потому что такими я увидел их в полдень, — художник ничуть не обиделся и предложил мне руку, чтобы подойти ближе к картине. — Если смотреть, когда на них льется солнечный свет, они кажутся именно такими — апельсиновыми, с синеватыми тенями.

— Возможно, — пробормотала я. — И все же… это очень красиво.

— Благодарю, — он чуть наклонился ко мне и тихо произнес: — Не хотите посмотреть мою новую картину? Ее нет на выставке. Я не уверен, что широкая публика поймет ее. Но мне кажется, что вы — вы способны понять.

Его слова были приятны, и я с готовностью кивнула:

— Конечно, месье Боннар, с удовольствием посмотрю вашу картину. Это такая честь… Я столько читала о вас в газетах, но все, что читала — лишь бледное отражение вашего таланта!

— Тогда идемте, — он повлек меня в сторону лестницы.

На нас не обращали внимания — посетители обсуждали картины, хватали бокалы шампанского и закуски с фуршетного стола, и я беспокойно оглянулась на Этьена. Он по-прежнему спорил с месье Бражелоном.

— Подождем моего мужа? — предложила я художнику. — Он тоже будет счастлив посмотреть на вашу картину.

— После того, как недвусмысленно назвал все мазней? — спросил он лукаво, и я залилась краской.

Конечно же, он все слышал. Этьен был крайне неосторожен. Я почувствовала необходимость искупить грубость Этьена и побоялась отказать Боннара отказом, поэтому послушно направилась за ним — смотреть новую картину.

— К тому же, граф так увлечен разговором с прокурором, — продолжал месье Боннар, ловко лавируя среди гостей, — не стоит ему мешать. Пойдемте, я не задержу вас надолго. Это всего лишь моя мастерская, здесь — на втором этаже.

Я позволила увести себя по небольшой лестнице на второй этаж, нам встретились несколько официантов, несущих огромные подносы с бутербродами, и это меня успокоило.

Боннар открыл ключом одну из дверей и пропустил меня вперед.

— Всегда запираю мастерскую, — пояснил он, поймав мой удивленный взгляд и бросая ключ на стол. — Не терплю здесь никого постороннего.

Здесь было самое настоящее царство красок.

Несколько мольбертов с неоконченными полотнами, запах скипидара и табака, море света из огромных окон. Брошенные в беспорядке кисти, перепачканные краской тряпки, медная статуэтка Венеры, стыдливо натягивающей на бедра соскользнувшее покрывало… Незаконченный городской пейзаж — оранжевые фонари в синем сумраке ночи… Опять подсолнухи — отчаянно-желтые, с красноватыми серединками, похожие на сумасшедшие солнца… Смешная расфуфыренная куколка-торговка с корзиной роз, сделанных из темно-красного, почти черного шелка… Эта куколка смешно смотрелась в мастерской, но стояла на видном месте, устремив глуповатый взгляд куда-то в стену, поверх голов посетителей…

— Какая из них? — спросила я, оглядываясь на мольберты.

— Вот эта, — художник подошел к холсту, закрытому тканью. — Я почти дописал ее. Остались кое-какие мелочи… Хочу, чтобы ты увидела первая…

Что-то в нем меня насторожило — может, то, что он вдруг назвал меня на «ты», а может то, как дико загорелись его глаза — я уже видела такой взгляд. Этьен смотрел так же… одержимо…

Месье Боннар сдернул ткань одним движением, и я не смогла даже вскрикнуть, потому что горло свело спазмом. Я зажала рот ладонью, глядя на эту картину с ужасом, но художник смотрел на нее восторженно.

— Я назову ее — Древо жизни! — сказал он. — Почти закончил! Надо, чтобы ты еще немного попозировала.

Мне было, отчего почувствовать омерзенье и тошноту.

На картине была изображена женщина с моим лицом. Она сидела, раздвинув ноги и приподняв ночную рубашку, обнажив бедра, живот и правую грудь. Лоно ничем не прикрыто, блестящая от любовного сока щель переходит в глубокую полоску между ягодицами, а черная поросль на лобке и в самом деле напоминает крону дерева.[Прототипом картины является полотно Густава Курбе «Происхождение мира». Слабонервным и нежным натурам просьба не смотреть. Картина была под запретом более 120 лет, в настоящее время находится в музее д`Орсэ, экспонируется под пуленепробиваемым стеклом.]

Женщина была написана так реалистично, что можно было увидеть даже прозрачные капли любовного сока. Натурщица изнывала от желания и предлагала себя зрителю-мужчине — бесстыдно, порочно. Красивая самка, желающая только одного — чтобы ее удовлетворили тут же, без особых ласк и стыдливости.

— Осталось дописать волосы и немного — лицо, — сказал Боннар, оборачиваясь ко мне и обнимая за талию.

Он попытался меня поцеловать, но я пришла в себя в тот самый момент, когда он потянулся ко мне с поцелуем — пахнущий вином, со спутанной бородой и безумным взглядом.

Я влепила ему пощечину быстрее, чем успела о ней подумать.

— Не понял, — он отпустил меня и смотрел удивленно. — Что это за манеры, крошка? Я думал, мы по-быстрому все сделаем, пока твой рогатый муженек болтает с Бражелоном, а ты упрямишься?

— Не прикасайтесь ко мне больше никогда! — сказала я, обретая голос, и попятилась к двери. — Никогда!

— Да что с тобой? — он догнал меня в два счета и оттолкнул от двери, закрывая изнутри задвижку. — Я всего-то и хочу, что несколько поцелуев и… — он попытался схватить меня, но я метнулась за мольберт, а потом за стол. — Решила поиграть со мной, Рози? — засмеялся он, по-своему понимая мой отказ. — Но сейчас не время. Иди сюда…

— Я не шучу! — выпалила я, обегая стол.

Я хотела броситься к двери, но художник разгадал мои намерения, и преградил мне дорогу. Некоторое время мы бегали вокруг стола, словно маленькие дети, забавляющиеся догонялками. Но эти забавы предполагали быть совсем не невинными.

— Отпустите меня, или я закричу, — пригрозила я Боннару.

— Кричи, — посоветовал он издевательски. — И тогда твой рогоносец-муж, да и все остальные, увидят эту картину. Получилась просто чудесно, правда? Так похоже…

— Она отвратительна! — воскликнула я. — Ее надо уничтожить! И вы не смеете!..

Ему надоело гоняться за мной, и он перескочил стол одним гигантским прыжком.

Схватил меня за локти, пресекая сопротивление, и повалил спиной на стол. Я больно ударилась лопаткой обо что-то твердое, а Боннар уже закрыл мне рот поцелуем, пытаясь задрать подол моего платья. Для этого ему пришлось отпустить мои руки, и я немедленно вцепилась ему в волосы. Но он этого даже не заметил, распаленный то ли страстью, то ли вином. Я вцепилась ему в ухо, царапая до крови, но и это не помогло. Лихорадочно шаря по столу, я наткнулась на что-то холодное, удобно улегшееся в руку…

Это была медная статуя Венеры, и в этот момент богиня любви пришла мне на помощь!

Не помня себя от ужаса и омерзенья, я наотмашь ударила Боннара по голове. Художник слетел с меня, как будто его сдернули привязанной веревочкой. Он упал на стол рядом со мной, на спину, и издал странный звук — то ли хрюкнул, то ли хмыкнул, медленно поднял руку и прижал ладонь к левому виску и попытался подняться, но я, потеряв остатки рассудка, ударила его статуэткой еще и еще, и еще раз!..

Боннар свалился на пол и затих, а я, бросив Венеру на пол, схватила мастерок и острой частью несколько раз вонзила в лицо нарисованной Розалин. Загрунтованный холст подавался туго, но страх придавал мне сил. Бросив и мастерок, я выскочила из комнаты и помчалась к лестнице, но на полпути остановилась.

Внизу слышались приглушенные голоса гостей, а на манжете моего платья были пятна крови. Я выхватила платок и попыталась стереть их, но только еще больше размазала.

А что если я убила Боннара?!.

Колени у меня подкосились, и я вынуждена была опереться о стену.

Обманщица, мошенница, теперь еще и убийца…

Ноги сами понесли меня обратно в мастерскую.

Я заглянула внутрь с опаской, но бояться мне было некого — художник лежал на полу вниз лицом, похожий на груду тряпья.

Взяв со стола ключ, я вышла и тщательно заперла двери.

Так, немного времени у меня есть. Но что делать дальше? Уйти, пока Боннара не хватились? Сбежать? Или рассказать обо всем? Разве закон будет не на моей стороне — Боннар напал на меня! Я оборонялась!

Только внутренний голос тут же услужливо подсказал, что едва ли хоть один судья поверит в целомудрие и скромность женщины, которая позировала, раздвинув ноги. Вспомнив картину, я покраснела, снова переживая тот стыд, что испытала при виде «Древа жизни». И ведь мне не за что было стыдиться! Это графине должно было быть стыдно!

Но графиня развлекалась где-то с белокурым Коко, а я попала в беду…

Кусая губы, я топталась возле лестницы, не осмеливаясь ни спуститься, ни остаться, и когда в очередной раз метнулась вниз по ступеням, увидела Этьена, который взбегал по лестнице мне навстречу.

— Где ты была? — спросил он тревожно и взял меня за плечи, оглядывая с ног до головы. — Мне сказали, ты ушла с Боннаром… Что с тобой?!

— Надеюсь, это не очень страшно… — сказала я, стараясь улыбнуться, хотя больше всего хотелось расплакаться, уткнувшись графу в грудь и признаться во всем. Во всем.

— Говори же! — он слегка встряхнул меня и отчего-то побледнел.

— Мне кажется, — сказала я и почувствовала дурноту, — мне кажется, я убила человека.