Глава 10. Нежнее розы

Вина было выпито слишком много, это Этьен понял, когда ни с того ни с сего начал раздеваться перед своей женой — раздеваться напоказ, наслаждаясь тем, как ее нежное лицо вспыхнуло смущенным румянцем, а потом побледнело. Затворничество и в самом деле принесло Розалин только пользу. За эти несколько дней он был приятно удивлен, что она перестала скандалить по любому поводу, была мила и уважительна с его матерью, а уж ее набожность и вовсе заслуживала медали «Жена года».

За эти дни она смогла удивить его, поразить и… очаровать снова. Этьен злился на себя и ненавидел Розалин, потому что понимал, что все ее уловки — это ложь, только чтобы он перестал добиваться развода. Сейчас она притворится скромницей, какую строила из себя до свадьбы, а когда он поверит, размякнет и снова начнет бегать за ней влюбленным песиком — ударит под дых.

Изменяла ему направо и налево, и даже не выказала смущения, когда он застал ее вместе с любовником — в библиотеке, на приеме у принца… задрав юбку, как шлюха из подворотни… И еще с кем! С этим кретином Пужи — безвольным слабаком, единственным достоинством которого был рано почивший богатый отец.

А теперь краснеет, как девочка, увидев его без штанов.

Такое лицемерие взбесило Этьена еще сильнее, чем когда он поймал ее во время измены. И сейчас она пыталась убежать!..

Он схватил ее, испытывая дикое желание наставить ей синяков. Поколотить ее до слез! Чтобы прекратила насмехаться!..

Но Розалин лежала перед ним такая нежная, такая беззащитная — едва дыша от страха, и, глядя в ее широко распахнутые глаза, Этьен понял, что снова проигрывает.

— Боишься? — сказал он хрипло, уже во власти лютого желания. — Правильно делаешь.

Он лег рядом с ней, повернувшись на бок, и коснулся ее волос, пытаясь распустить пряди, которые она убрала в тугую прическу, скрепив шпильками. Наверное, он дернул слишком сильно, потому что Розалин ахнула и зажмурилась.

— К чертям твои дамские штучки, — сказал он в сердцах и взял ее за руку, потому что терпеть дольше было невозможно.

А она еще и платье не сняла — будто дразнила его, распаляя еще больше, строила из себя недотрогу.

Он заставил ее обхватить свой торчащий член и сразу же закрыл глаза и застонал от удовольствия, ощущая горячей плотью прохладу женской ладони. Каким-то непостижимым образом Розалин умудрилась стать в этой глуши еще прекраснее, еще свежее… Как роза после дождя…

Несмотря на возбуждение, он усмехнулся. Впервые за последние годы у него появились такие поэтические мысли о жене. В последние месяцы он называл ее не иначе как «шлюха» — и в мыслях, и когда говорил с Лео, открыв ему, какую горечь испытал после предательства жены. А вот теперь — роза…

— Что вы делаете? — услышал он шепот Розалин. — Не надо, я не позволю вам…

Он открыл глаза и увидел ее — испуганную, алую от негодования. Смешно! Кто бы мог подумать, что Розалин умеет краснеть!

— Господи! Да хватит болтать! — выдохнул Этьен. — Приласкай меня, я уже не могу терпеть!

Он попытался заставить ее двинуть рукой вверх-вниз, но Розалин упорно не хотела этого делать, и глаза ее все больше наполнялись страхом. Да что там! Она уже паниковала, словно он был не ее мужем, а людоедом с Туманных гор!

— Нет… нет… — шептала она, как заколдованная, и Этьен чуть не взвыл, потому что страсть требовала выхода, требовала этого нежного, соблазнительного тела.

— Просто приласкай, — сказал он, стиснув зубы. — Мне достаточно. Ты же не думаешь, что я стану полоскаться там, где побывало полстолицы.

Сжимая ее руку, он все-таки принудил ее погладить. Член его был уже как каменный, и едва не дымился, а Розалин мучила его, изображая невинность.

Ее платье мешало, а так хотелось прикоснуться к ней — ощутить шелковистую гладкость кожи, сжать маленькую твердую грудь… Каждое движение женской руки, которую он направлял, вызывало стон — от мучительного наслаждения. Мучительного, потому что хотелось большего… Гораздо большего…

Этьен чуть ослабил хватку, и Розалин продолжила гладить его. Правда, делала это без прежнего пыла — слишком осторожничала, но так возбуждала еще сильнее.

Подаваясь бедрами ей навстречу, он попытался оттянуть корсаж ее платья, чтобы добраться до груди, но лиф был слишком тугой, напрочь закрывая доступ к соблазнительным прелестям. Этьен скользнул пальцами под ее спину и чуть не выругался, обнаружив на платье мильон крохотных пуговок — пока их расстегнешь, можно состариться!

— Сильнее, еще сильнее… — еле выговорил он, опять накрывая руку Розалин своей и подсказывая ей ритм движений.

Совсем рядом были ее затуманенные глаза — прозрачные, манящие, и губы — нежные, как лепестки роз. Эти губы не могли оставить равнодушным ни одного мужчину в мире. Этьен вспомнил, как глазели на нее в церкви, и скрипнул зубами. Они смотрели, а Розалин вела себя так, словно не замечала жадных взглядов. Лицемерка!.. А ложь в женщинах он ненавидит сильнее всего!..

Но вопреки здравому смыслу он уже подносил палец к ее губам. Эта игра была ей хорошо известна, и ею она умело распаляла его, когда он был глупым и влюбленным. Только в этот раз Розалин опять принялась строить из себя скромницу и смотрела на него непонимающе.

— Открой рот, — потребовал Этьен, но она лишь плотнее сжала губы и испуганно покачала головой. — Играешь со мной? — взбесился он в одно мгновенье. — Лучше не надо, потому что тогда я не сдержусь и точно возьму тебя по-настоящему!..

Она приоткрыла рот тут же. И как это сделала…

Этьен чуть не выстрелил, увидев, как за розовыми губами влажно блеснули зубы — ровные, белые, словно жемчужины.

Он погрузился пальцем в эту сладкую западню, но Розалин не торопилась продолжать.

— Что ждешь? — сказал он, умирая от желания.

Но она смотрела на него, широко распахнутыми глазами. Словно не знала, что он от нее требует. Эта чертовка и в самом деле решила доконать его сегодня ночью!

— Пососи мой палец, — велел он, и она послушно сомкнула губы с таким возбуждающим причмокиванием и пошевелила языком так шелковисто, что Этьен понял, что этого ему мало.

Когда-то он клялся, что никогда больше не поцелует ее в губы — в лживый рот, знавший слишком многих. Но клятвы были забыты, стоило только этим губам приласкать его.

Этьен поцеловал ее грубо, свирепо, и когда она попыталась уклониться, удержал ее за затылок, проникая уже не пальцем, а языком во влажную глубину рта. Даже ее вкус сейчас был иным — свежим, сладким…

Он придавил ее всем телом, потираясь об нее ноющим членом, и это было уже слишком. Сказались и вино, и долгое воздержание, и… дьявольская красота этой женщины, которая становилась с каждым днем все прекраснее.

Разрядка наступила быстро и ошеломительно — Этьен глухо вскрикнул, оторвавшись от губ жены, и упал ничком — тяжело дыша, уткнувшись лицом в шею Розалин, сжимая ее в объятиях. Ее аромат сводил с ума — словно она и в самом деле была цветком, а не женщиной.

Розалин попыталась освободиться, но он ее не пустил. Пусть все — вранье и предательство, но сейчас он был почти счастлив и хотел продлить подольше это ощущение близости и удовлетворения.

Когда дыхание выровнялось, он перекатился на спину, давая свободу жене. Она сразу поднялась с постели и скрылась за ширмой, поставленной у стены — наверное, хотела поскорее переодеться.

Она и в самом деле появилась через пару минут уже в халате, плотно запахивая его на груди. Шпильки вывалились из прически, и Розалин подобрала волосы, перевязав их лентой пониже затылка.

Сил не было совсем, и Этьен только проследил за женой взглядом, когда она подошла к столику, где стоял кувшин с водой, налила немного в таз для умывания и опять скрылась за ширмой.

Раздался тихий плеск воды, а потом жена опять появилась.

— Я буду спать в гостиной, — сказала она так холодно, что одной этой фразой разбила все иллюзии о счастливом умиротворении.

— С чего это? — спросил Этьен. — Спи здесь.

Она промолчала, решительно затянув пояс на халате, и этот жест лживой добродетели разозлил Этьена в десять раз сильнее.

— Ты вроде бы недовольна? — спросил он с издевкой, вытягивая из-под себя покрывало, вытирая пониже живота и бросая покрывало на пол. — Раньше ты делала это охотно. Или все потому, что приходится делать это мне? Будь на моем месте кто-то из твоих любовников, уже скакала бы на нем и повизгивала от удовольствия?

Розалин вздрогнула, будто он ударил ее, и в ее глазах Этьен увидел настоящую ненависть. Он уже и забыл, как это больно — когда она смотрит на него с ненавистью. Сейчас она скажет что-то оскорбительное, обидное, и волшебство рассеется окончательно, потому что перед ним появится настоящая, прежняя Розалин.

— Каковы бы ни были ваши чувства ко мне, — произнесла жена, и голос ее дрожал — но не от страха, а от обиды, Этьен чувствовал, что она и сама дрожит от гнева, как натянутая струна, — пусть даже вы меня ненавидите, так поступать со мной вам никто не позволял!

— Продолжай, — разрешил Этьен, приподнимаясь на локте, чтобы получше видеть замечательную актрису. Оскорбленная добродетель — что-то новенькое из амплуа Розалин де ла Мар. Было бы привычнее, сломай она снова веер о его голову или даже запусти в него кувшином.

— Вы вели себя отвратительно, — она выпятила подбородок. — И я… я все равно пойду спать в гостиную. Подальше от вас.

— Какие мы гордые! — презрительно бросил Этьен. — Спи здесь, я сказал. Сам пойду… в гостиную.

Он поднялся с постели, надел штаны, забыв о нижнем белье, натянул рубашку, подхватил туфли и вышел из спальни, даже не взглянув на жену на прощание.