12 · Исайя

Машина останавливается у ресторана в центре Атланты, и, как только я захожу в полутемный вестибюль, освещенный лишь сиянием свечей, сразу же осознаю, насколько неподобающе одет.

Это становится еще более очевидным, когда из-за угла появляется Кеннеди. На ней маленькое черное платье чуть ниже колен, на ногах черные туфли на каблуках с ремешками в тон. Ее рыжие волосы уложены в стиле старого Голливуда, завиты и заколоты на одну сторону, открывая обнаженное плечо, а веснушек на шее больше, чем я когда-либо видел раньше.

Она сногсшибательна, канонически красива и идет прямо ко мне, а я одет в чертовы джинсы.

Кеннеди переставляет ноги так, будто идет по подиуму. В одной руке она держит маленький черный клатч, а другой разглаживает свое платье, словно оно может сидеть еще идеальнее. Строгая, изысканная и совершенная.

Странно видеть ее такой, когда бо`льшую часть времени мы проводим на работе. Но я слишком мало знаю о девушке, в которую влюблен последние несколько лет.

– Я неподобающе одет, – произношу я, прежде чем она успевает заговорить.

Кеннеди качает головой. Это отчаянное несогласие, и как будто она нервничает.

– Все в порядке. Ты выглядишь великолепно.

– Великолепно, да?

– Извини, я имела в виду «прилично». То есть «как обычно». Я забыла, что должна постоянно держать твое эго в узде.

– Ну, я не могу сказать того же о тебе – я имею в виду «как обычно». То, как ты выглядишь в этом платье… – Я недоверчиво качаю головой. – У тебя такой вид, будто ты собираешься сказать мне колкость, разбить сердце, а в конце концов я тебя за это еще и поблагодарю.

– Не искушай меня, Родез. – На ее лице появляется милая улыбка, но тут же исчезает. Кеннеди указывает большим пальцем за плечо и говорит: – Знаешь, я собиралась рассказать им правду. Но потом пришли Коннор с моим отчимом, а после явилась Мэллори, и я просто не смогла доставить им такое удовольствие. Я промолчала насчет нашей женитьбы, потому что чувствовала себя ничтожеством.

Странно видеть Кенни такой. Она так уверена в себе на работе, отлично знает свое дело, но здесь, рядом с семьей, кажется совершенно потерянной.

– Послушай, я должна тебя предупредить. Моя семья – нехорошие люди. Деньги для них – самое важное. После знакомства с ними ты будешь думать, что я ангел.

– Я и так считаю тебя ангелом.

Она бросает на меня невозмутимый взгляд. Я киваю в ту сторону, откуда она пришла.

– Как думаешь, ты могла бы притвориться, что я тебе нравлюсь, хотя бы на пару часов?

– Не знаю. Но сделаю все, что в моих силах.

– Я вижу, ты все еще держишь мое эго в узде.

Я протягиваю ей руку. Кеннеди мгновение смотрит на нее, прежде чем осторожно вложить свою ладонь в мою.

По тому, как напряженно она обхватывает мои пальцы своими, становится ясно, насколько это неестественно для нее. Я легонько встряхиваю ее руку, надеясь успокоить, прежде чем переплести наши пальцы.

Она опускает взгляд и наблюдает, словно изучая, как ее бледные, покрытые веснушками пальцы оказываются между моими. А может, она изучает, каково это – держать кого-то за руку.

– Давай, жена. – И я веду ее обратно. – Подыграй мне!

Кеннеди указывает в сторону отдельного зала, и, когда я протягиваю руку, чтобы открыть дверь, официант подходит и распахивает ее перед нами.

На нем костюм-тройка, и от меня не ускользает, как он оценивающим взглядом окидывает мою одежду, когда я захожу в полутемный зал. Зря я решил, что для этого ужина будет достаточно приличной рубашки и чистых джинсов.

Как только я захожу внутрь вслед за Кеннеди, то понимаю, что взгляд, которым одарил меня официант, возможно, был вовсе не осуждающим, а предупреждающим. Эдакий совет развернуться и бежать прочь как можно быстрее.

В центре комнаты стоит длинный деревянный стол. На одном его конце сидят шесть человек, один из которых, как я предполагаю, – отец Дина, поскольку сын – его точная копия, просто на тридцать лет моложе.

Но теперь, когда я задумываюсь об этом, не могу припомнить, чтобы даже в детстве когда-нибудь видел его на играх сына.

Я догадываюсь, что женщина слева от него – мать Кеннеди. Назовите это интуицией, но, когда я смотрю на эту даму, у меня возникает жгучее желание сказать ей пару ласковых, что имеет смысл, только если это и правда мать Кеннеди. Она похожа на одну из тех женщин, которые отправляют своих детей в школы-интернаты, потому что те доставляют неприятности. Она подчеркнуто благопристойная, и, когда видит, что я держу за руку ее дочь, на ее лице возникает недовольная гримаса.

Кеннеди, должно быть, замечает это, потому что тут же высвобождает руку и принимает ее к груди. Да, она далеко не фанатка своей матери.

По одну сторону стола сидит пожилая пара, а напротив – молодая: скорее всего, бывший жених и сводная сестра Кеннеди. Парень – то ли Кэмерон, то ли Конрад – слегка ухмыляется, что ему совсем не идет. Такая улыбка работает только в том случае, если за ней не просвечивает сущность придурка, но он выглядит жутковато, когда так скалится.

Он разглядывает нас с Кеннеди и как будто оценивает язык наших телодвижений, а когда замечает, что мы держимся на расстоянии тридцати сантиметров, его ухмылка становится злой и понимающей. Затем он кладет ладонь на колено женщины, сидящей рядом. Кажется, ее зовут Мэллори. Я смутно припоминаю тот день, когда мельком видел ее на девичнике.

Она высокая. Каштановые волосы, загорелая кожа. Очень похожа на Дина, и почему-то мне кажется, что она понравится мне даже меньше, чем ее братец.

Мэллори понимает намек и наклоняется к своему жениху, проводя рукой по его груди. Левой рукой. Теперь на всеобщее обозрение выставлено кольцо с бриллиантом, чтобы мы оба могли его видеть.

Да, эти люди мне совсем не нравятся. В этой комнате так много денег и удушающего самомнения – и ни одной теплой улыбки. О радушном приеме не идет и речи.

Наши семейные ужины в Чикаго наполнены смехом и дружелюбием. Обычно я отказывался от них, если возникали другие планы, но последние восемь месяцев ждал их с нетерпением. Нам с Каем, поскольку мы долго были лишь вдвоем, приятно видеть рядом друзей, которые стали нашей семьей.

Я бросаю взгляд на жену, стараясь сделать это как можно незаметнее, но ее внимание приковано к мужчине, за которого она собиралась выйти замуж, и женщине рядом с ним. Я слегка подталкиваю ее, напоминая, что мы стоим перед ее семьей и все ждут, когда она меня представит.

Кенни не замечает, и я откашливаюсь.

– Простите, что опоздал. – Черт возьми, это так неловко! Особенно когда я поднимаю руку и машу, как гребаный придурок. – Я Исайя. Кеннеди – моя… – Мои слова неуверенно обрываются.

– Жена, – заканчивает она.

Кэлвин закатывает глаза.

Кенни делает ко мне шаг и прижимается бедром.

«Молодец, девочка. Вот так».

Я снова беру ее за руку.

– Исайя, это моя мама Дженнифер. Отец Дина – Генри. Моя сводная сестра Мэллори и ее… – Она колеблется. – Ее жених Коннор.

Теперь на лице Мэллори тоже эта дурацкая ухмылка.

– Мистер и миссис Смит – деловые партнеры Генри. И, наконец… – Она поворачивается к другому концу стола. – Дина ты знаешь.

Да, Дина я знаю. Этот идиот сидит в одиночестве и опрокидывает в себя рюмку с янтарной жидкостью. Верхние пуговицы его рубашки расстегнуты. Ноги вытянуты, как будто ему абсолютно безразлично, что он здесь.

Никто не встает. Никто не здоровается. Они просто кивают в знак приветствия, прежде чем вернуться к своей прерванной беседе. Сегодня вечером Кеннеди сообщила, что она замужем, но, похоже, всем на это наплевать.

Ну, кроме Коннора, который, как я замечаю, наблюдает за нами краем глаза, пока мы занимаем свои места. Поэтому я не забываю запечатлеть целомудренный поцелуй на тыльной стороне веснушчатой ладони Кеннеди, прежде чем ее отпустить.

Его челюсть дергается. Шик.

О, как это будет весело.

На другом конце стола продолжается беседа. Что-то насчет отелей, расширения и франчайзинга. Мне не требуется много времени, чтобы понять: семья Кеннеди владеет известной сетью отелей, в одном из которых я неоднократно останавливался. Теперь все эти нули, перечисленные в нашем брачном договоре, обретают смысл.

Генри постоянно втягивает Коннора в разговор. Они на пару умасливают Смитов. Очевидно, пытаются купить гостиницу в центре города, которой те владеют, и превратить ее в многоэтажку.

Мистер Смит, похоже, не готов принять решение, поэтому Коннор заказывает бутылку красного вина стоимостью две тысячи долларов.

Дин заказывает еще одну порцию неразбавленного односолодового «Макаллана» [22] и выпивает залпом, как будто это «Джек» или «Джим» [23], а не шотландский виски, который стоит тысячу семьсот долларов за бутылку.

– Что? – спрашивает он, заметив мой взгляд. – Хочешь виски или еще чего-нибудь?

– Это выпивка за двести долларов.

– Триста, но платит папа, так что заказывай.

Генри бросает на Дина неодобрительный взгляд. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять, что они не ладят.

Дин всегда издевался, что у меня нет семьи, но даже один Кай в миллион раз лучше, если вы, мать вашу, называете семьей собравшуюся в этой комнате компанию.

– Давай, Родез. Это произведет впечатление на его клиентов. Покажи им, что он может позволить себе сорить деньгами.

– Дин, – одергивает его Дженнифер с другого конца стола. Затем она без всякой причины бросает такой же злобный взгляд в сторону Кеннеди, как будто молча напоминая им обоим, что они – сплошное разочарование для всей семьи.

Но один из них, черт возьми, врач, а другой – профессиональный бейсболист, что только подтверждает привелегированность этой семейки! Однако те, кто не занимается семейным бизнесом и не вносит свой вклад благодаря выгодному браку, похоже, для нее не важны.

– Не стоит, – тихо говорю я Дину, прежде чем посмотреть на рыжеволосую девушку рядом со мной: ей явно некомфортно.

Больше никто не разговаривает ни с ней, ни с ее сводным братом. С Дином все понятно, он – полный отстой, но Кеннеди… Я не могу представить, как можно не уделять ей внимание.

Она чинно сидит рядом со мной. Внимательно прислушиваясь к разговору на случай, если понадобится поддержать беседу. Идеальная дочь. Она кивает и улыбается, но ее никто не замечает.

Мэллори, я думаю, тоже. И Коннор. Иначе с чего бы им вдруг браться за руки, как будто захотелось устроить шоу и продемонстрировать, чего она лишилась?

На тарелке передо мной оказывается самое маленькое блюдо, которое я когда-либо видел, и я замечаю, что Кеннеди наблюдает за парочкой через стол. При этом она незаметно бросает взгляд на сводную сестру, следя за тем, как пальцы Мэллори играют с кончиками волос Коннора. Тот поворачивается и шепчет что-то ей на ухо, а она наигранно смеется в ответ. Он вверх и вниз водит ладонью по ее ноге.

Взгляд Кеннеди полон… тоски. Она ревнует? Скучает по нему?

Я не могу себе представить, что, когда Кеннеди была в стельку пьяна и просила меня на ней жениться, она задумывалась об этой нынешней реальности – о том, что будет вынуждена сидеть рядом со мной и смотреть на Коннора и Мэллори.

Кеннеди наклоняется, чтобы взять кусочек со своей тарелки, и я наблюдаю, как Коннор через стол оглядывает ее платье. Мэллори не обращает внимания на то, что ее жених пялится на свою бывшую, но я, черт возьми, определенно это замечаю. Кровь мгновенно закипает в венах.

Он не должен сидеть здесь и устраивать публичное шоу со своей новой невестой, продолжая пялиться на бывшую. Особенно если его бывшая невеста – моя жена.

– Кенни, – шепчу я.

Она поворачивается и смотрит на меня. Краем глаза я замечаю, как у Коннора дергается челюсть, и одним пальцем убираю с ее уха локон.

Я наклоняюсь и шепчу так, чтобы слышала только она:

– Можно к тебе прикоснуться?

По ее шее пробегают мурашки, и я не могу сдержать улыбку.

– Что ты имеешь в виду? – Ее вопрос звучит слишком громко и совсем не интимно.

– Ничего особенного, – шепчу я. – Прижмись ко мне. Прижмись своей щекой к моей, пока мы говорим. Прямо сейчас.

Она колеблется, поэтому я провожу ладонью по ее шее и подбородку, запускаю пальцы в волосы и притягиваю ее к себе, чтобы она тихо поговорила со мной.

– Зачем? – шепчет Кенни.

– Потому что он наблюдает, а я хочу, чтобы он знал: ты моя.

– Он смотрит?

Мне не нравится, что в ее тоне звучит надежда.

– Да. – Я сглатываю. – Итак, скажи мне, Кен, могу я к тебе прикоснуться?

Она ерзает, но потом кивает.

– Хорошо.

– Хотелось бы видеть немного больше энтузиазма.

Она смеется.

– Да, Исайя. Ты можешь ко мне прикоснуться.

Черт меня побери, если я не возбуждаюсь от одних только этих слов!

– Просто пни меня под столом или сделай что-нибудь в этом роде, если это будет слишком или тебе не понравится.

– Без проблем.

– Умница.

Она мурлычет, прижимаясь ко мне, и я почти уверен, что это вышло у нее непроизвольно.

– Что ты собираешься делать?

– Что ты хочешь, чтобы я сделал?

– Все, чего захочешь ты. Все, что произведет нужное впечатление.

– М-м-м. – На этот раз я мурлычу от ее слов. – Какая покладистая жена!

Ее смех становится громче, и он искренний, в нем нет ничего показного. Мне это чертовски нравится.

Кеннеди отстраняется, сдерживая рвущуюся наружу улыбку, и возвращается к тарелке. Я поправляю ее прическу, возвращая ей былой вид.

Прямо сейчас на нас смотрят. Я чувствую это и позволю Кеннеди поверить, что все только напоказ, но, по правде говоря, я несколько лет умирал от желания к ней прикоснуться. Умирал от желания привлечь ее внимание. Просто поужинать рядом с этой девушкой.

Я мечтаю, чтобы у нее тоже появилось желание проводить со мной время, но пока что позволю ей поверить в то, что это лишь игра.

Генри и Дженнифер заняты беседой со Смитами, и Мэллори обращает свое внимание на нас.

– Я гадала, куда же ты пропала с моего девичника. – Ее взгляд останавливается на кольце Кеннеди. – Думаю, теперь мы знаем ответ.

Кеннеди напрягается, поэтому я осторожно кладу руку на спинку ее стула, теребя кончиками пальцев бретельку ее платья. Она не вздрагивает.

Мэллори продолжает, по-прежнему глядя на левую руку Кеннеди.

– Ты снизила уровень, если хочешь знать мое мнение.

– Я тебя не спрашивала, – парирует моя жена.

Кеннеди напряжена, но не от моих прикосновений, поэтому я пытаюсь отвлечь ее, проводя кончиками пальцев по верхней части ее плеча, а затем касаюсь волос на затылке.

Коннор внимательно наблюдает.

– Я хочу сказать, – продолжает Мэллори, – по сравнению с твоим предыдущим кольцом это…

– То, что мне действительно нравится. – Кеннеди тянется над столом и сжимает мою вторую руку. – Если ты так зациклилась на моем старом обручальном кольце, Мэллори, почему бы тебе не попросить его у мужчины, который когда-то дарил его мне?

Мэллори поджимает губы.

– Я не хочу. Мне нравится мое. – Она шевелит пальцами, демонстрируя бриллиант, который намного меньше и изящнее того, что носила Кеннеди.

Честно говоря, это украшение гораздо больше похоже на стиль Кеннеди, чем предыдущее кольцо.

Я наклоняюсь ближе и успокаивающе провожу ладонью по ее руке.

– Все в порядке?

Она кивает с легкой, но гордой улыбкой. Может быть, Кенни гордится тем, что поставила на место сводную сестру. Может быть, тем, что не отшатнулась от моего прикосновения.

Я решаю проверить свою теорию и кладу ладонь на ее голень под столом, обхватываю пальцами внутреннюю сторону бедра.

Ее рука, которая держит мою на столе, сжимается сильнее. Я наклоняюсь и шепчу:

– Скажи, чтобы я остановился.

Она отрицательно качает головой.

С понимающей усмешкой на губах сдвигаю руку выше. Звучат какие-то слова, но я не обращаю на них внимания. Просто наблюдаю за Кеннеди, отмечая, как учащается ее дыхание, когда я провожу рукой по ее бедру. Она прикусывает губу, а значит нервничает.

Я сжимаю ее ногу.

– Пни меня под столом.

– Нет, – выдыхает она.

Черт.

Вместо этого Кеннеди слегка раздвигает колени, предоставляя еще пару сантиметров, чтобы я мог двигаться вверх, и, клянусь богом, я оказываюсь на грани.

– Когда я уйду на покой, Коннор возглавит компанию, – сообщает Генри своим гостям. – Мой сын Дин не пожелал участвовать в семейном бизнесе. Он решил строить спортивную карьеру, и нам повезло, что у моего будущего зятя есть деловое чутье.

– Господи, твою ж мать! – бормочет себе под нос Дин.

Я провожу кончиками пальцев по внутренней стороне бедра Кеннеди, радуясь, что черная ткань ее платья служит барьером, потому что совершенно уверен: я скоропостижно скончаюсь, если она когда-нибудь позволит мне прикоснуться к себе как следует.

– И давно вы помолвлены? – интересуется мистер Смит у Коннора, когда Мэллори проводит рукой по его пиджаку. Она уже практически лежит на нем, но все еще пытается придвинуться ближе.

– Сколько, малыш? – спрашивает Мэллори у Коннора. – Уже восемь месяцев?

Она снова демонстрирует обручальное кольцо, но я не думаю, что на этот раз Кеннеди обращает на него внимание. Моя жена не сводит глаз с моей руки, костяшки ее пальцев, сжимающих мои, побелели, и она по-прежнему не пинает меня под столом.

Теоретически это невинно. Мужчина кладет руку на ногу своей жены, кончиками пальцев рисуя ленивые круги на внутренней стороне ее бедра. Но к Кеннеди никто никогда не прикасался, так что в этом нет ничего чертовски невинного.

– Лучшие восемь месяцев в моей жизни. – Коннор поворачивается и запечатлевает на губах Мэллори поцелуй.

– Скорее, это были лучшие три года в твоей жизни, – поправляет она.

Я замираю.

Кеннеди замирает.

В комнате воцаряется тишина, и все, кроме деловых гостей Генри, понимают причину.

Кеннеди и Коннор расстались чуть больше года назад.

– Гребаный мудак, – произносит рядом со мной Дин, и, возможно, впервые в жизни я с ним согласен.

– Упс, – смеется Мэллори, прикрывая рот левой рукой, скрывая улыбку и выставляя на всеобщее обозрение кольцо. Смотрит в упор на мою жену и говорит: – Кажется, все раскрылось.

Кеннеди толкает меня ногой. Это не совсем пинок, и я не уверен, что она сделала это специально, но все равно убираю руку с ее бедра.

– Почему бы нам не выпить по стаканчику на террасе? – предлагает Генри Смитам. – Говорят, оттуда открывается потрясающий вид, и мы сможем еще побеседовать о том, как здорово было бы поработать вместе.

По тому, как он выпроваживает Смитов из комнаты и не смотрит в глаза своим детям, становится ясно: никто, кроме его жены, не должен к ним присоединяться.

Последней покидает комнату Дженнифер. Но прежде чем уйти, она останавливается рядом с Кеннеди и, наклонившись, шипит:

– Не вздумай устраивать из-за этого истерику. Ты не хотела назначать дату свадьбы. Ты не прикасалась к своему мужчине на публике. Ты не можешь винить его за то, что он нашел это в другом месте, так что не смей дуться перед деловыми гостями Генри.

Дуться? Она сидит совершенно бесстрастно.

– Прошу прощения. – Я встаю со своего места. – Следите за словами, когда разговариваете с моей женой.

Она бледнеет.

– Что вы сказали?

– Не думаю, что стоит это повторять.

Она хмыкает, пытаясь скрыть потрясение за недоверчивым смешком.

– Кеннеди Элизабет Кей, советую тебе приручить дикое животное, которое ты привела с собой на ужин, или в следующий раз оставляй его дома. Такое поведение неприемлемо. Вы должны знать свое место.

Дженнифер выходит из комнаты в тот самый момент, когда Кеннеди усаживает меня обратно.

Я смотрю на нее, и Кеннеди разворачивается в мою сторону.

– Прости, – шепчу я, вспоминая, как в последний раз пытался за нее заступиться.

Она пожимает плечами и больше не улыбается.

– В этом нет ничего нового.

Ее лицо ничего не выражает, на нем появляется холодное, почти отсутствующее выражение. Ее как будто выключили.

– Кеннеди, я не понимаю, зачем ты так драматизируешь. – Коннор подается вперед, скрестив руки на столе.

Я поднимаю руку, чтобы его остановить.

– У нас нет нужды выслушивать твое мнение.

В ее поведении нет ничего драматического. Судя по всему, она едва ли чувствует ту боль, которую должна бы чувствовать, но им недостаточно даже этого. Как будто эти люди не могут позволить ей быть не такой, как им хочется.

Я тоже иногда это чувствую. Совсем по другим причинам, но все же. Коннор продолжает:

– Ты ведь поступила так же. Я видел газетную статью. Вы были вместе несколько лет, верно? – Он накрывает ладонью руку Мэллори. – Ну, и мы тоже. Теперь мы квиты.

«Теперь мы квиты».

Черт бы его побрал!

Кеннеди никогда не изменяла. Мы не были вместе несколько лет. Мы даже сейчас не вместе. Но она не может опровергнуть его слова.

Я непонимающе щурюсь.

– Почему ты никак не заткнешься?

Дин тихонько посмеивается.

– Потому что этот парень помешан на звучании собственного голоса.

– Все в порядке, ты же знаешь. – Коннор все еще разговаривает с Кенни. – Мы не подходим друг другу. Тебе нужно нечто другое, что ты, черт возьми, нашла в этом парне, который не в состоянии нормально одеться, а мне нужна была та, что может поцеловать меня на публике, не сходя из-за этого с ума.

– Заткнись, черт возьми…

– Заткнись, Коннор! Ты – напыщенный заносчивый мудак, – прерывает меня Дин, награждая своего будущего шурина определением, которое я пару раз использовал по отношению к нему самому.

– Все в порядке. – Кеннеди быстро встает. – Он прав.

Она смотрит прямо на меня, глазами умоляя о разрешении. Я не вполне понимаю, что именно ей нужно.

– Ему действительно нужна была та, что целовала бы его на публике, и все мы знаем, что это не ко мне.

Ее ручка касается моей щеки, указательный палец трогает маленькую родинку у моего правого глаза, а потом Кенни наклоняется и совершает самый шокирующий поступок в своей жизни.

Она прижимается губами к моим губам. Мягко, осторожно, но тепло. Размеренно и отточенно, как будто она училась идеально целоваться, прежде чем попробовала сделать это в первый раз.

Как только она касается моих губ, я вдыхаю ее аромат, наслаждаюсь моментом. Я мечтаю, чтобы этот поцелуй стал глубже, а ее губы не смогли сомкнуться из-за стонов.

Она меня целует. Кеннеди меня целует!

Другой рукой она обхватывает мою голову, ее пальцы перемещаются к затылку и притягивают меня ближе. Она прижимается ко мне всем телом, идеально устраиваясь между моими бедрами, и ее губы не торопясь исследуют мои.

Она старается найти подходящий темп, и я позволяю ей вести. Я хочу, чтобы Кенни смогла взять контроль в свои руки после тех долгих лет, когда ей этого не позволяли.

Моя ладонь касается внешней стороны ее бедра, поглаживая нежную кожу, и это движение возвращает Кеннеди в реальность, потому что она мгновенно отстраняется.

Ее руки все еще касаются моего лица, но глаза становятся большими, а взгляд – немного диким. Она потрясена тем, что сделала.

Я и сам потрясен тем, что она меня поцеловала.

– Черт возьми! – усмехается Дин, опрокидывая в себя еще рюмку. – Похоже, Кеннеди нашла того, с кем действительно хочет целоваться на публике.

На ее лице написано крайнее недоверие. Губы, к которым я наконец прикоснулся, теперь слегка дрожат. Кенни не сводит с меня глаз, но она тонет. Моя жена была храброй, пыталась доказать свою правоту, а теперь тонет.

Я провожу подушечкой большого пальца по ее нижней губе, изображая свою фирменную ухмылку, и говорю:

– Думаю, это сигнал, что нам пора уходить отсюда, да?

Она кивает, касаясь моего большого пальца.

Взяв инициативу, я беру ее за руку и веду к двери, не давая никому шанса сказать ей очередную гадость, которая в конечном итоге выведет меня из себя. Не хочу злиться сразу после лучшего поцелуя в моей жизни.

– Прости, – выпаливает она, как только дверь за нами закрывается. Ее руки взлетают ко рту. – Не могу поверить, что я сделала. Прости меня!

– Тебе не нужно извиняться. Ты можешь целовать меня в любое время, когда захочешь, Кенни. Пожалуйста, целуй меня в любое время.

– Исайя… – Она закрывает глаза. – Это было не то, что…

– Я знаю, что это было. Ты поцеловала меня, чтобы ответить на ту чушь, которую он нес. Мне чертовски понравилось. Ты хочешь использовать меня, чтобы его заткнуть? Я только рад.

Она открывает глаза, и улыбка, которая словно кричит «Не могу поверить, что я сделала это!», пытается прорваться наружу.

Боже, она чертовски мила, когда гордится собой.

Кеннеди прижимает палец к губам, словно пытаясь запомнить наш поцелуй, случившийся всего несколько мгновений назад. Я и сам никогда не смогу этого забыть.

– Но то, что он сказал – начинает она, и в ее голосе слышится отчаяние. – Он был прав: я не умею проявлять нежность. Теперь, увидев, как они относятся друг к другу, я хочу быть такой же, но не знаю, как это делается. Я не знаю, как стать женщиной, которую хотят видеть рядом с собой мужчины.

Я отступаю.

– Ты не в своем уме, если думаешь, что ты – не такая женщина, Кен. Тот факт, что тебе некомфортно выражать свою привязанность с помощью прикосновений, не делает тебя менее женственной, Кен.

– Но я хочу чувствовать себя комфортно, проявляя нежность.

– Хорошо, – мягко и успокаивающе говорю я. – У тебя все получится.

Она прикусывает нижнюю губу, нервно глядя мне в глаза, а потом спрашивает таким тихим голосом, что мне кажется, будто я ослышался:

– Ты меня научишь?