17 · Исайя

Коди: Пойдем с нами.

Я: В сотый раз повторяю: я никуда сегодня не пойду.

Трэвис: Мы всего в двух кварталах от твоего дома.

Я: Все равно я никуда не иду. Я устал, и у меня болит спина, потому что сегодня я вытащил вас своим двойным хоумраном.

Коди: Я передумал. Не выходи.

Трэвис: Я зайду к тебе отлить, если очередь в баре не рассосется быстрее.

Коди: А я приду к тебе и сделаю вид, что это мой дом и приведу кого-нибудь вечером! Не забудь прибраться. Я не хочу, чтобы кто-то подумал, будто я неряха.

Я: Для вас обоих дверь заперта.

Коди: У меня есть ключ.

Я: Коди, черт возьми, что с тобой?

Трэвис: К твоему сведению, Коди наверняка занимался сексом в твоей гостевой комнате.

Коди: Трэв, это не круто.

Кай: И именно поэтому я отключаю звук в групповом чате.

Трэвис: Могу добавить, что неоднократно.

Я: В следующий раз, когда будешь здесь, поменяй постельное белье и больше не занимайся сексом у меня дома. И не притворяйся, что это твоя квартира. У тебя есть своя.

Коди: У меня соседи. Нет ничего сексуального в том, чтобы вести себя тихо, потому что у меня есть соседи по комнате.

Я: Больше никакого секса у меня дома!

Трэвис: Кто-то же должен заниматься сексом у тебя дома! Сейчас это практически монастырь.

В пятницу вечером за окнами моей квартиры кипит городская жизнь. Бары переполнены, на улицах шумно, и вся моя команда наслаждается свободным вечером перед завтрашней дорогой.

Ну, вся, кроме моего брата, который сейчас дома со своей семьей. И меня, сидящего в одиночестве в этой тихой квартире, потому что я собираюсь пораньше лечь спать, зная, что завтра первым делом встречусь в аэропорту со своей женой. Это звучит гораздо интереснее, чем выпивка с приятелями.

Что, черт возьми, я делаю?

Этот вопрос я задаю себе ежедневно с тех пор, как это кольцо оказалось у меня на пальце.

Я увяз слишком глубоко – чертовски глубоко – и не знаю, как из этого выбираться. Я не хочу знать как, поэтому наслаждаюсь нашей с Кеннеди игрой, и она позволяет мне вести себя так, будто она моя. Вот только мой разум начинает путать игру с реальной жизнью. Все кажется настоящим, и я понятия не имею, то ли я выдаю желаемое за действительное, то ли она и правда тоже это чувствует.

И вместо того, чтобы утопить свои заботы, общаясь с друзьями, я унылый придурок, который собирается в ночи заказать пиццу, а после снова завалиться спать в одиночестве.

По крайней мере, вернувшись домой, я могу поспать на кровати. Сон на полу доконает меня и мою спину, но я отказываюсь спать рядом с Кеннеди, пока она об этом не попросит, причем не из чувства вины. Больше никаких «можешь спать здесь, если хочешь»! Мне нужно услышать, что она хочет, чтобы я был рядом с ней.

Мне нужно, чтобы Кеннеди сделала шаг навстречу. Предприняла хоть что-то, дающее понять, что она наслаждается нашей игрой так же сильно, как и я. Сейчас единственное, что я получаю, – это игнор.

Пока по телевизору освещают главные спортивные события дня, я хватаю телефон и набираю номер своей любимой пиццерии, но через две секунды раздается стук в дверь.

«Чертов Коди! Или Трэвис. В любом случае мне нужны новые друзья».

Мне требуется некоторое время, чтобы добраться до двери, из-за того, что сегодня я неловко поскользнулся и потянул мышцу в паху.

– Коди, клянусь богом, я не шучу насчет того, чья это квартира…

Распахивая дверь, я ожидаю столкнуться лицом к лицу с кем-нибудь из товарищей по команде, но вижу на пороге Кеннеди.

– Привет!

Ее голосок тихий, нервный, но она пытается храбриться.

И я лишь моргаю, как гребаный идиот, потому что уверен: это мираж. Самый красивый мираж с рыжими волосами, который когда-либо существовал. Когда начинаются галлюцинации из-за воздержания? Потому что у меня не было никого около около девяти месяцев и явно начались видения.

Я стряхиваю с себя оцепенение:

– Привет!

– Извини, ты ждал Коди?

– Нет. Нет, ты намного лучше, чем Коди.

На ее губах появляется напряженная улыбка.

Эта женщина стоит у моей двери, чувствуя себя не в своей тарелке, но почему? Я видел ее на поле менее двух часов назад.

Волосы Кеннеди спрятаны под бейсболкой. На ней все еще свадебные кеды, легинсы и длинная футболка, поверх которой накинута безразмерная джинсовая куртка, которую я купил ей в Вегасе.

Она выглядит так чертовски мило! И это только усиливается россыпью веснушек, затененных козырьком ее кепки, но лучше всего то, что она выглядит так, стоя у моей двери.

– Кенни, что ты здесь делаешь?

– Я… эм… – Ее голос дрожит, и она избегает смотреть мне в глаза. – Я подумала, что ты, возможно, хочешь сегодня вечером куда-нибудь сходить.

– И ты меня проверяешь?

Мне нравится идея о том, что она ревнует, пока я, возможно, гуляю по городу с парнями. Ревнует так, что не смогла удержаться и пришла это проверить.

– Но я никуда не пошел, – отвечаю я. – И не собирался.

– Я… э-э… – Маленькие ладошки разжимаются, и тут я замечаю свою кепку. В ее руке – один из бесчисленных головных уборов, выданных моей команде. Она поднимает ее. – Ты оставил кепку в шкафчике, и я подумала, что она может тебе понадобиться… если ты собираешься куда-то пойти сегодня вечером.

Я замираю на пороге, хватаюсь руками за косяк и расплываюсь в неудержимой понимающей улыбке. Она пришла сюда не из-за гребаной кепки, которую я намеренно оставил на стадионе. Она пришла, потому что хотела этого!

У меня возникает искушение устроить ей разнос, или затащить внутрь и запереть дверь. Похитить собственную жену и никогда ее не отпускать.

Я выбираю первое.

– Ты решила, что в полночь мне может понадобиться кепка?

Она мнется. Ее не слишком гладкое вранье уже вскрылось, когда внимательный взгляд скользнул по моей обнаженной груди.

– Да.

– И ты не подумала, что могла бы подождать и отдать ее утром, в самолете?

– У тебя сегодня, эм… не слишком удачная прическа. Я подумала, что ты не захочешь выходить на улицу без бейсболки.

– У меня никогда не бывает проблем с прической, детка!

Она протягивает мне кепку, но не уходит: ее ноги так и прикованы к коврику у моей двери.

Да, Кеннеди нервничает и чувствует себя неуютно. Возможно, она впервые сделала шаг кому-то навстречу, но после трех лет ухаживаний за этой девушкой я собираюсь насладиться ночью, когда она, наконец, пришла ко мне сама.

– Кен, как ты узнала мой адрес?

Она отводит взгляд.

– Спросила у Миллер.

– Чтобы вернуть мою кепку.

– Чтобы вернуть твою кепку.

– И это единственная причина, по которой ты здесь?

Ее глаза снова встречаются с моими, она изображает уверенность.

– Да. Рада, что смогла отдать ее тебе.

– И нет абсолютно никакой другой причины, по которой ты пришла? Тебе нужна помощь? Это очередная игра, в которую ты хочешь поиграть сегодня?

Она сглатывает, смотрит в сторону лифта, но не двигается.

– Мне пора.

– Тогда почему ты не уходишь?

Возражение застревает у нее в горле, а карие глаза умоляют меня облегчить ей задачу.

Но я не могу. Я хочу, чтобы она сама потрудилась над этим. Мне нужно, чтобы Кеннеди попробовала на вкус те годы пыток, которые я пережил, желая ее – женщину, которой не мог обладать.

Разница в том, что она может меня заполучить. Черт побери, она может заполучить меня целиком и полностью! Ей нужно только попросить.

Проходит слишком много секунд, но ни один из нас не признается, чего мы на самом деле хотим, и Кеннеди направляется к лифту.

– Спокойной ночи. – Она идет быстрым шагом, отчаянно удаляясь от меня. Еще немного, и она сбежит. – Увидимся в аэропорту.

– Кенни, – окликаю я, выходя в коридор, чтобы ее остановить. – Кто-нибудь когда-нибудь готовил для тебя?

Это выход, потому что я влюбленный идиот, который не может спокойно смотреть, как она уходит. Я могу говорить о серьезной игре, но, когда доходит до дела, она всегда одержит верх.

Кеннеди замедляет шаг, оборачивается, чтобы взглянуть на меня через плечо, и отрицательно качает головой.

– Кажется, это то, что должно быть в списке первых шагов, верно? Наверное, ты захочешь испытать такое хоть раз, прежде чем погрузиться в мир свиданий.

– Думаю, мы могли бы попробовать. На самом деле я не планировала оставаться. Просто зашла отдать тебе кепку.

Я издаю смешок.

– Меня поражает это сочетание хорошенькой внешности и плохой лжи.

На ее лице расцветает улыбка.

Я киваю в сторону открытой двери.

– Заходи, док.

– Когда мы сможем поговорить о надписях?

Кеннеди сидит на моем диване. Обувь, куртка и кепка сброшены. Ноги скрещены. Рыжие волосы собраны в небрежный пучок, над которым она явно долго трудилась, потому что уже трижды его поправляла. Ее тарелка со спагетти наполовину опустела, и я бы хотел, чтобы Кенни ела помедленнее. Я хочу еще немного полюбоваться на то, как уютно она устроилась на моем диване.

– Я собирался сделать вид, что их не существует, так что ешь свои макароны, как пай-девочка, и перестань рассматривать мою квартиру.

Кеннеди разражается смехом.

– Как можно игнорировать надпись «Живи, смейся, люби»[26] на двери своей спальни или тот факт, что в прихожей лежит коврик «Да здравствует бардак»? – Она запрокидывает голову и заразительно хохочет, обнажая изящную шею. – У тебя на кухне висит плакат с бокалом красного вина, на котором написано: «Мое сердце за мерло».

Я не был в восторге, когда ребята выбирали декор для моей квартиры, но теперь благодарен им за то, что они выбрали самые дурацкие плакаты из возможных, потому что редко вижу, чтобы эта женщина так смеялась.

– Исайя, – смеется она, – я и не думала, что ты коллекционируешь произведения искусства! Так вот как ты тратишь миллионы, которые зарабатываешь каждый год?

Усаживаясь напротив нее с тарелкой спагетти в одной руке и вилкой в другой, я не могу сдержать улыбку.

– В этом году я проиграл в нашей лиге фэнтези-футбола [27], и каждый из ребят выбрал украшение, которое провисит в моей квартире в течение года.

– Боже, это гениально! И сколько же женщин тебе удалось после этого привлечь?

А?

– Ни одной.

Она игриво закатывает глаза:

– Конечно, ни одной.

Единственная женщина, которая была в этой квартире с прошлого лета, в данный момент сидит на диване.

– Как тебе спагетти? – спрашиваю я.

– Очень вкусно. – Она накручивает на вилку еще, болтая с набитым ртом совсем не в своем стиле. – Думаю, я не отказалась бы от второй порции.

– Я довольно никудышный кулинар, но в моем арсенале есть три отличных рецепта, и это – один из них.

– Ты собираешься как-нибудь приготовить мне оставшиеся два блюда?

– Уверен, ты сможешь меня уговорить. Но спагетти – мой фаворит. Мама учила меня готовить соус, когда я был маленьким.

Кеннеди медленно жует, наблюдая за мной.

– Это ей удалось.

– Она была отличным учителем.

– И она замечательно воспитала тебя.

Черт побери!

Я справляюсь с язвительной, застенчивой и даже с подвыпившей Кеннеди, но с милой и честной? Мне конец.

Я сижу к ней лицом, согнув ноги, чтобы не занимать слишком много места. Кеннеди вытягивает свои и просовывает их между моими. Диван недостаточно длинный для моего высокого роста, но я счастлив, что сейчас делю его с Кенни: мы сидим лицом к лицу за полуночным ужином.

Она нежно произносит:

– Если ты когда-нибудь захочешь мне о ней рассказать, я буду рада.

Простая просьба. Если я захочу, то могу. Никаких ожиданий. Никаких требований рассказать больше.

Я проглатываю все нежелательные эмоции, которые, кажется, застряли в моем горле.

– На самом деле я не люблю о ней говорить.

Потому что нет такого мира, в котором я мог бы притвориться, что я уже не тот тринадцатилетний мальчик с разбитым сердцем, который ждет возвращения мамы домой, и я не знаю, как сохранить маску беззаботности, когда она речь заходит о ней.

Босая нога Кеннеди касается моей, на ее губах блуждает улыбка, и я снова хочу их поцеловать.

– Хорошо.

– Хорошо.

– Но эта женщина знала, как приготовить потрясающие спагетти. – Кеннеди указывает на свою почти пустую тарелку.

Усмехнувшись, я улыбаюсь. Я редко улыбаюсь, говоря о маме.

– Это не значит, что я не хочу рассказывать тебе, Кен, просто я по ней скучаю. Очень сильно. Я уже прожил без мамы дольше, чем с ней, но мне по-прежнему ее не хватает.

Она опускает тарелку на колени, и на ее губах появляется улыбка. Не жалостливая, а искренняя.

– Как же ей повезло, что оба ее сына – ты и твой брат – любят ее так сильно. И как же тебе повезло, – продолжает Кеннеди, касаясь меня коленом, – что твоя мама была такой, что ты сильно любишь ее и скучаешь спустя столько лет.

Я никогда не думал об этом с такой точки зрения. Не вспоминал о тринадцати годах, проведенных с ней, с благодарностью. Я лишь злился на то, что у меня оказалось недостаточно времени.

Однако у меня было тринадцать лет материнской любви, а у Кеннеди не было ее вовсе.

– В некотором смысле горе – это привилегия, – говорит она. – Любить кого-то так сильно, что не представляешь жизни без него… Я никогда такого не испытывала.

– Даже когда потеряла отца?

Она качает головой, накручивая на вилку остатки спагетти.

– Но я надеюсь, что однажды смогу полюбить кого-то так же сильно. – Она смотрит на меня с оптимистичной улыбкой. – Может быть, однажды даже по мне будут скучать.

Мое сердце замирает от ее надежды.

Кто, черт возьми, еще может надеяться, что однажды его полюбят настолько, что будут по нему скучать? Наверное, моя жена.

Кеннеди твердо решила уехать из Чикаго, и я знаю, что, когда она уедет, не пройдет и дня, чтобы я по ней не скучал, не думал о ее ямочках, которые исчезают, когда она хмурится, о том, как она разгадывает кроссворды или прикусывает нижнюю губу, сосредоточившись на работе. Кенни этого еще не понимает, но в этом нет ее вины. Ее вырастили испорченные люди, которые не объяснили своей дочери, насколько она важна. Насколько она особенна и любима.

Кенни хочет, чтобы я ее чему-то научил? Что ж, это будет один из уроков, который я обязательно вложу в ее хорошенькую головку.

– Еще порцию? – спрашиваю я, подхватывая ее тарелку и вскакивая.

Острая боль пронзает мой пах, и это происходит так быстро, что я не успеваю скрыть гримасу.

– Что случилось?

– Ничего.

Я ковыляю на кухню, не в силах скрыть хромоту.

– Исайя Родез, – Кеннеди садится прямо, – что случилось?

Положив руки на стойку, я медленно разминаю мышцы бедра, растягивая поврежденные связки. Я не отвечаю. Тогда, Кеннеди встает с дивана и внимательно следит, как я двигаюсь.

– Ты пострадал сегодня во время игры?

Проклятье.

Она – один из четырех человек, которые, как я надеялся, об этом не узнают.

– В пятом иннинге я поскользнулся в третьей базе и потянул какую-то мышцу в верхней части бедра.

– Почему ты не пришел за помощью после игры?

Я раздраженно смеюсь.

– Чтобы ты прилюдно разминала мне мышцы в паху? Не хотелось бы, чтобы ребята увидели, как сильно я хочу свою жену.

– Что ж, дай-ка я посмотрю сейчас.

– Нет.

– Исайя, ты не можешь притворяться, что не травмирован. Доктор Фредрик с ума сойдет, что его сразу не поставили в известность! Если ты испытываешь боль, то обязан уведомить медицинский персонал. Это прописано в твоем контракте.

– Что ж, хорошие новости: я только что это сделал. Но ты никому больше не говори, Кен. В этом нет ничего особенного, а они сделают из мухи слона, чтобы уберечь меня от игр, которые мне не стоит пропускать. Это просто небольшое растяжение. Со мной все будет в порядке.

– Это может быть разрыв связок.

– Нет.

Она выпрямляется, скрестив руки на груди.

– Я сама решу. Мне нужно тебя осмотреть. Ложись на диван.

– Я там не помещаюсь.

– Ну, тогда… – Ее взгляд блуждает по моей квартире. – На кровать.

Мои брови взлетают вверх.

– Док, ты уверена?

Она закатывает глаза.

– Живи, смейся, люби, Исайя! Тащи свою задницу на кровать, чтобы я могла осмотреть твою травму.

Посмеиваясь, я ковыляю к двери и распахиваю ее, чтобы Кеннеди вошла первой. Я наблюдаю, как она осматривает мою спальню – точно так же, как делала это, когда вошла в мою квартиру. Я слежу за движениями Кеннеди, отмечая улыбку на ее губах, когда она находит фотографию Макса в рамке на моем комоде, и беззвучный смешок, когда ее взгляд падает на плакат с изображением ярко-розового единорога, висящий над моей кроватью. Надпись «Я волшебный» переливается серебром. Место для этого плаката выбирал Трэвис.

– «Я волшебный»? С таким же успехом можно повесить над твоей кроватью табличку «Я хорош в сексе»!

Я пожимаю плечами:

– Это сказала ты, а не я.

Я ложусь на кровать, стараясь устроиться поближе к краю, вытягиваю ноги и убираю руки за голову. Я полностью раздет, за исключением хлопковых спортивных штанов, которые сидят низко на бедрах.

Несмотря на то что это работа, в текущем моменте нет ничего профессионального. Мы в моей спальне, я почти голый, и мне до смерти хочется, чтобы руки этой женщины коснулись меня любым способом.

– Это бедро? – спрашивает она, имея в виду правое бедро, ближайшее к ней.

– Да. Я не знаю, в какой момент это произошло: когда я резко сорвался с места или когда упал на базу.

Ее руки прикасаются ко мне, подушечки пальцев исследуют все мышцы бедра, согревая эту область и пытаясь обнаружить повреждения.

– Боль усилилась с тех пор, как закончилась игра, или осталась примерно такой же?

– Осталась примерно такой же.

Она хмыкает, сосредоточенно прикусывая нижнюю губу. Затем ее пальцы проникают в ложбинку между ногой и животом, и мое тело молит о возможности прижаться к ней сильнее. Отчасти из-за ощущений, вызванных прикосновением ее руки к этому месту – я всегда хотел, чтобы она коснулась меня там, – отчасти – из-за количества крови, приливающей сейчас к моему члену, ситуация немного накаляется.

– Больно?

Я отрицательно качаю головой, и ее глаза подозрительно сужаются.

Одной рукой Кеннеди осторожно берет меня за колено, пальцы другой все еще прижимаются к моему паху буквально в нескольких сантиметрах от члена.

– Скажи, когда будет больно.

О, это действительно больно. Чертовски больно.

Конечно, я годами доставал Кеннеди, лежа на ее массажном столе, но у меня никогда не возникало эрекции от того, что эта женщина прикасалась ко мне как медик. Она врач, а я спортсмен, однако мне очень трудно различить эту границу, когда я лежу, растянувшись на кровати, а ее пальцы впиваются мне в бедро.

Кеннеди отводит мою ногу в сторону, устраиваясь поудобнее, прежде чем продолжить исследовать мой пах.

Это пытка. Чертова пытка.

Как будто ее руки находятся там, где я хочу, но делают не то, что мне нужно. Да, я на ней женат, но совсем не так, как мне бы хотелось.

Я пялюсь на стену над головой, пытаясь сосредоточиться на гребаном единороге, а не на единственной женщине, о которой думаю, когда ласкаю себя рукой в душе.

И глубоко выдыхаю.

– Еще нормально? – спрашивает Кеннеди.

– Да. – Ответ вырывается с трудом, сквозь стиснутые зубы.

Я снова смотрю на Кенни, полностью сосредоточившись на своей задаче, а она вращает мой сустав и надавливает на связки.

– Чувствуешь жар? – спрашивает она.

Жар? Черт возьми! Все мое тело сейчас как в огне.

– Не знаю.

– Можно я проверю?

Слава богу, она не поднимает на меня взгляд – все, ее внимание сосредоточено на том, как ведет себя сустав, когда она двигает моим бедром.

– Угу.

Маленькая ручка проскальзывает под эластичный пояс моих спортивных штанов, пальцы скользят по связкам.

– Да, тепловато.

Еще бы. Вся моя кровь устремилась именно в этом направлении.

Нахмурив брови, она нежно надавливает на мою кожу.

– Я думаю, это просто растяжение связок. Это не разрыв, так что все хорошо. Но тебе нужно регулярно прикладывать лед, чтобы уменьшить отек.

– Да. Хорошо.

Ее рука скользит по суставу, в то же время мизинец касается моего лобка, и это как будто заставляет Кеннеди вернуться в реальность: ее рука у меня в штанах, а я практически умираю от этого.

Она в ужасе смотрит мне в глаза.

– Боже мой, прости! Я не хотела.

Кеннеди вытаскивает руку из-под ткани, но я хватаю ее за запястье, прежде чем она успевает отшатнуться. И тяжело дышу, сверля ее взглядом.

– Я не…

– Но ты могла бы, – заканчиваю я за нее.

– Исайя!

– Ты поставила мне диагноз. У меня растяжение связок на сгибателях бедра. Работа официально закончена. Ты вела себя профессионально, и вся эта ерунда меня не волнует. – Осторожно потянув за запястье, я кладу ее ладонь себе на низ живота. – Но тебе не обязательно соблюдать профессиональную этику сейчас, если ты этого не хочешь. – Я накрываю ее руку своей. – Я-то уж точно не хочу.