19 · Кеннеди

– Один из прежних координаторов наших поездок, Джош, сейчас работает в Сан-Франциско, – говорит Дин. – Я попросил его выяснить что-нибудь насчет предстоящего тебе собеседования, и, судя по тому, что он слышал, ты – их лучший кандидат.

Сидя в припаркованной машине, я выпрямляюсь и прижимаю телефон к уху. На другом конце линии – мой сводный брат.

– Подожди. Это точно?

– Да. По-видимому, на данном этапе им осталось побеседовать только с тремя. Дела идут хорошо. Кеннеди, ты должна быть в восторге.

– Ну да, я хотела бы радоваться, но после того, что произошло в мой первый день в Чикаго, когда Фредрик взял свои слова обратно, я ничему не поверю, пока мое имя не появится на двери кабинета.

Кабинета, которым я, несомненно, буду пользоваться реже, чем наш нынешний главный врач. Я буду заниматься спортивной медициной, а не просто учить остальных, как это делать.

– Я попросил Джоша замолвить за тебя словечко. Тебе стоит зайти к нему, когда приедешь на собеседование. Он классный. Разведен. Лет тридцати пяти. У него дерьмовый вкус в одежде, но, думаю, ты смогла бы это исправить.

– Дин, – я издаю смешок, – о чем ты говоришь? Я замужем.

Так, стоп. Какого черта я это сказала? Почему, черт возьми, я об этом подумала?

– Да… – медленно произносит он в замешательстве. – Но уже не будешь, когда начнешь там жить. Джош – отличный парень. Думаю, он тебе понравится. Попроси его показать тебе помещение клуба, когда приедешь.

Я откидываюсь на спинку кресла.

– Да, ты прав. Я позвоню ему, когда буду в городе.

Не отрывая взгляда от парковки игроков в международном аэропорту О’Хара, я жду, когда подъедет машина Исайи.

– Я считаю дни до момента, когда ты получишь эту работу и сможешь наконец подать на развод с этим гребаным придурком.

– Дин, – вскидываюсь я, – не говори о нем в таком тоне.

– Кеннеди, – недоверчиво смеется братец, – сколько раз ты говорила гадости об Исайе Родезе?

– Да, но он мой муж. Я могу говорить гадости сколько угодно, однако это не значит, что ты можешь.

– Господи. Ты сегодня такая обидчивая!

– Я не обидчивая. Просто переживаю из-за твоей странной ненависти к этому парню. Ты его даже не знаешь! Что он тебе сделал?

– Он просто… – Дин мнется. – Мне просто не нравится этот парень. Они с братом…

– Хорошо относятся друг к другу? – заканчиваю я за него. – В этом твоя проблема? Их всего двое, но семья у них все равно лучше, чем у нас?

Он громко выдыхает на другом конце линии.

– Зачем мы вообще об этом говорим? Это, черт возьми, не имеет значения.

– Для меня это важно. В данный момент Исайя присутствует в моей жизни, а ты – мой сводный брат. Было бы здорово, если бы вы оба были добрее друг к другу.

– Ключевые слова здесь – «в данный момент». Давай не будем об этом? А как только вы официально разойдетесь, мы сможем сделать вид, что этого никогда не было.

Таков и был мой план, когда я соглашалась на эту авантюру. Вот только теперь я не знаю, смогу ли забыть обо всем, что произошло.

Я на сто процентов уверена, что не смогу забыть прошлую ночь.

Кстати, насчет мужчины, за которым я замужем: Исайя подъезжает и паркует свой внедорожник прямо перед моим. Его мальчишеская улыбка сияет сквозь лобовое стекло, когда он видит, что я его жду.

– Кстати, не называя имен. – Я беру ключи и надеваю солнцезащитные очки, прежде чем открыть водительскую дверцу. – Он здесь. Мне пора.

– Напомни ему, как сильно я его ненавижу, хорошо?

– И ты считаешь, что это я слишком обидчива? Ты просто не можешь выкинуть этого парня из головы. Поговорим, когда будешь вести себя не так по-идиотски.

Я вешаю трубку и выхожу из машины.

Когда я вижу Исайю, все внутри сжимается. Я чувствую странный трепет – волнение? Воспоминание о том, как его член двигался в моей руке, как Исайя, задыхаясь, шептал на ухо мое имя прошлой ночью, когда кончал, – это все, о чем я могу думать, пока он обходит капот своей машины и встречает меня у двери моей.

– А вот и моя старая добрая законная супруга!

– Новая!

– Мы женаты уже больше месяца. Я подумал, что, учитывая недолговечность всей этой истории с браком, нам, вероятно, пора завершить стадию молодоженов.

Его понимающая улыбка и дурацкий блеск в глазах кричат о том, что меня ждут тяжелые времена. От его напоминания щемит в груди, как будто я не знала, что всему этому когда-нибудь придет конец. Как будто не я сама все это устроила.

– Прости, что опоздал. – Положив руку мне на плечи, Исайя притягивает меня к себе, самым непринужденным образом прижимаясь губами к моей макушке. Как будто всегда это делал. Как будто мы будем делать это вечно. – Пришлось заскочить в магазин в другом конце квартала. Я не был уверен, что у тебя хватит времени купить что-нибудь из этого сегодня утром, учитывая, что ты засиделась допоздна и все такое.

Он пару раз поигрывает бровями, как гребаный придурок, прежде чем развернуть зажатую под мышкой газету и вручить мне сегодняшний выпуск «Нью-Йорк Таймс».

– Я слышал, что по субботам кроссворд сложнее всего, так что просто дай мне знать, если тебе понадобится помощь.

Я выдавливаю из себя смешок, но это смех сквозь слезы, потому что безумно мило с его стороны подумать обо мне безо всяких напоминаний.

– Ты когда-нибудь разгадывал кроссворды? – спрашиваю я, вместо того чтобы изливать свою благодарность.

– Нет. Я больше люблю сам подбирать слова.

Открыв багажник, Исайя достает с заднего сиденья мою сумку и тащит за собой наш багаж. В терминале частного аэропорта мы проходим проверку службы безопасности и оказываемся у стоящего на взлетно-посадочной полосе самолета команды.

Это вошло у нас в привычку с начала сезона: мы встречаемся на парковке и вместе поднимаемся на борт. Риз еще ни разу не встречала команду перед посадкой, но мы не хотим рисковать, появляясь порознь и вызывая вопросы.

– Исайя, – начинаю я, когда он передает наш багаж одному из стюартов, чтобы тот отнес его в салон самолета, – почему вы с Дином так сильно ненавидите друг друга?

– Я думаю, будет лучше, если ты получишь ответ от него.

– Я пыталась. Он не хочет говорить мне, что произошло.

Исайя издает смешок.

– Конечно, он не хочет! Этот парень – чертов придурок. Но, хотя я его терпеть не могу, он тебе небезразличен, так что не буду пытаться изменить твое мнение о брате.

Я останавливаюсь у подножия трапа и смотрю на него снизу вверх.

– Я бы хотела, чтобы ты мне рассказал, но ладно.

– Ладно.

Слегка потрепав меня по затылку, Исайя жестом показывает, чтобы я поднималась первой. Мы заходим в самолет немного позже, чем обычно, и, когда я заворачиваю за угол и оказываюсь лицом к проходу, большинство мест уже занято.

К счастью, есть несколько мест для персонала в первых рядах, так что мое ждет меня рядом с Сандерсоном.

Монти и его сотрудники сидят в первом ряду, а за ними – члены команды, где… Твою ж мать!

Риз уже на борту, сидит в третьем ряду. Сшитая на заказ юбка-карандаш, высокие каблуки и идеально уложенные светлые волосы. Она улыбается мне, но, когда смотрит по сторонам, на ее лице читается легкое замешательство. Я бы предположила, что она ищет Исайю – моего мужа. С которым я должна была прибыть. Потому что мы живем в одной квартире. Потому что мы счастливы в браке.

Я застываю на месте, прямо в передней части самолета, под ее взглядом, и тут Исайя выскакивает из-за угла и врезается мне прямо в спину.

– Черт, Кеннеди! – Его рука обхватывает меня сзади за талию, чтобы я не упала. – Я чуть не сбил тебя с ног. Чего ты ждешь?

Большим пальцем он гладит меня по бедру.

Хорошо. Это выглядит неплохо.

Я не двигаюсь, и он, должно быть, чувствует мою нервозность, потому что немедленно опускает руку.

Но я не нервничаю из-за того, что он прикасается ко мне. Я очень быстро привыкаю к его прикосновениям. Мне хочется его прикосновений. Поэтому я поворачиваюсь, пытаясь взглядом показать, что Риз здесь, что за нами наблюдают, и именно из-за этого я нервничаю. Было бы здорово, если бы он сейчас мог мне подыграть, но Исайя ничего не понимает.

– Что случилось? – спрашивает он достаточно громко, чтобы его услышали в первых рядах. – Ты хорошо себя чувствуешь?

Одно слово – парни. Они иногда бывают такими бестолковыми!

Я беру ситуацию под контроль, вкладываю свою руку в его, переплетаю наши пальцы прямо на глазах у всей команды и персонала.

Исайя смягчается, его губы растягиваются в улыбке. Он смотрит на меня с высоты своего роста. Скользнув большим пальцем по тыльной стороне моей ладони, он подносит ее к губам, быстро целуя.

– Привет, – говорит он, прежде чем поцеловать меня еще раз.

Это, конечно, мило, но все же напоказ, и я не уверена, что он это понимает.

Я слежу за тем, как его взгляд перемещается с моего лица на людей вокруг нас. Наблюдаю, как он замечает, что Риз следит за нами с третьего ряда. Наблюдаю, как его улыбка исчезает, когда до него доходит, почему я так себя веду.

Взгляд Исайи блуждает по салону, когда он складывает пазл воедино, и я отчетливо вижу, что его осеняет. Исайя выглядит опустошенным, потому что думает, будто я держу его за руку не потому, что сама этого хочу, а потому, что так нужно.

Дело не в том, что я этого не хочу… Дело совсем не в этом.

Исайя кашляет, отводит взгляд от остальных и, взяв меня за руку, ведет к моему месту.

Я проскальзываю на сиденье рядом с Сандерсоном, и, что совсем не похоже на Исайю, он даже не замечает, что рядом со мной мой коллега.

Исайя всегда приветлив с персоналом, будь то в самолете, на поле или даже на вечеринке команды. Но сегодня он ни с кем не разговаривает. Он просто быстро целует меня в щеку, явно для посторонних, и оставляет на моем месте, прежде чем отправиться в хвост самолета.

Краем глаза я замечаю, как доктор Фредрик закатывает глаза.

– С Родезом все в порядке? – тихо спрашивает стоящий рядом со мной Сандерсон.

– На самом деле я не уверена.

Я надеваю наушники и достаю телефон, чтобы это выяснить, но мне требуется время, чтобы найти в списке имя Исайи, потому что он изменил контактную информацию.

Я: Ты что, прошлой ночью стащил мой телефон и переименовал свой контакт?

Лучший в мире муж: Совершенно не понимаю, о чем ты говоришь.

Я: Все в порядке?

Лучший в мире муж: Да.

Ложь.

Я: Что случилось?

Лучший в мире муж: Ничего. Просто на минутку забыл, чем мы занимались. Теперь все хорошо. Я вспомнил.

Я: Ты казался расстроенным.

Лучший в мире муж: Все хорошо. Как всегда.

Я: Исайя!

Лучший в мире муж: Просто устал. Лег слишком поздно, если ты помнишь. Собираюсь поспать в полете. Увидимся!

Раскат грома отчетливо слышен в гостиничном номере, и если бы я не лежала без сна, наверняка бы проснулась.

Эта летняя гроза не сопровождается дождем – только раскатами грома и яркими вспышками света. Но, находясь в безопасности, приятно наблюдать, как молнии освещают горизонт Миннеаполиса.

Исайя всего в метре от меня, на полу, а я лежу в этой огромной удобной кровати и все равно не могу найти покой.

Я понятия не имею, почему он все еще там. После прошлой ночи я думала, что теперь мы будем спать в одной постели, и это само собой разумеется. Я сказала Исайе, что он может ночевать здесь, если хочет, но он отказался, и я не понимаю, как заставить его передумать.

Я до сих пор не могу считать прошлую ночь уроком. Может быть, Исайя это понимает. Может, он знает, что я не готова к большему, потому что все еще не могу прийти в себя после того, как он заставил меня кончить, просто лаская меня.

Что я, черт возьми, делаю?

Высовывая одну ногу из-под одеяла, я переворачиваюсь на спину, и в этот момент снаружи вспыхивает еще одна молния. Она освещает пространство ровно настолько, чтобы я могла увидеть: Исайя встал и расхаживает по комнате.

Это странно. Судя по тому, как здесь тихо, я могла бы поклясться, что он проспал всю грозу. Я не слышала, когда он проснулся.

Снова раздается раскат грома, и я вижу, что от этого звука Исайя вздрагивает всем телом. Он зажмуривает глаза, а губы дрожат от судорожного выдоха.

Я молчу и не даю ему понять, что проснулась. Наблюдаю за ним после того, как глаза привыкают к темноте. Просто смотрю.

Растрепанные волосы, обнаженная грудь, поднимающаяся и опускающаяся с пугающей скоростью. Исайя бесшумно передвигается по комнате. Затем он проводит большим пальцем по экрану телефона, но не нажимает, передумав. Опускает руку и продолжает идти, топчась по ковру у двери, но, когда сверкает еще одна молния, без колебаний достает телефон еще раз и звонит.

Исайя сжимает и разжимает свободную руку. Он подпрыгивает на носках. Его нервная энергия ощутима даже на расстоянии.

– Я тебя не разбудил? – Его голос превращается в шепот, и он с облегчением закрывает глаза, услышав ответ на другом конце линии.

Что-то сжимается у меня в животе, когда я вижу этого уверенного в себе мужчину таким измотанным и понимаю: он позвонил кому-то, чтобы успокоиться.

Но это не ревность. Определенно не ревность.

– Ты в своем номере в отеле?

В номере в отеле? В этом отеле?

В моей голове появляется образ Коннора. Сколько раз он убегал к моей сводной сестре, когда думал, что я сплю? А сколько раз, когда мы были на семейных мероприятиях, он ускользал в комнату Мэллори посреди ночи? Исайя делает то же самое?

– И ты никуда не собираешься уходить? – продолжает он. – Да, я знаю, что сейчас середина ночи, Кай. Но ты ведь не выйдешь из своей комнаты, верно?

Кай.

Меня переполняет невероятное облегчение.

– А Макс и Миллер? Я не знаю, какая сейчас погода в Чикаго. – Он замолкает, прислушиваясь. – Ладно. А Монти? Он спит, верно? И никуда не поедет? – Кивнув, он перестает расхаживать по комнате, слушая, что говорит на другом конце линии его брат. – Да, Кеннеди здесь. Она спит. Со мной все в порядке. Мне еще нужно проведать Трэвиса и Коди. Хорошо. Ты можешь написать мне после того, как поговоришь с ними? Да. Да, я знаю. Логически я это понимаю, Кай, в данный момент я не могу мыслить рационально. – Еще одна пауза. – Спасибо, бро. Я тоже тебя люблю. Увидимся утром.

Он завершает звонок, опускает голову и, кажется, теперь дышит чуть ровнее. Что, черт возьми, происходит?

Исайя поворачивается в мою сторону, и я быстро закрываю глаза, пока он не заметил, что я на него смотрю. Несколько мгновений спустя я слышу скрип половиц, а затем чувствую, как прогибается матрас. Я осторожно приоткрываю глаза и вижу, что Исайя сидит на краю кровати, упершись локтями в колени.

– Что, черт возьми, со мной не так? – бормочет он себе под нос.

Я смотрю на спину Исайи, на то, как напрягаются его мышцы. Он проводит ладонью по лицу, убирая волосы, прежде чем снова опереться на локти. Он остается в таком положении некоторое время. Не двигается. Просто сидит.

Я бы хотела, чтобы он повернулся, может быть, понял, что я не сплю, и объяснил, что происходит. Но еще сильнее я надеюсь, что он этого не сделает, потому что не знаю, чем могу помочь. Я никогда не умела утешать. Я холодная, вот что всегда говорил Коннор, и понятия не имею, как быть той женщиной, которая нужна Исайе.

Я не хочу быть с ним холодной, но просто не умею быть другой. Он заставляет меня чувствовать себя уязвимой, как будто видит насквозь, а ведь никто до него даже не пытался заглянуть мне в душу.

На телефон Исайи приходит сообщение. Он читает его, издает еще один вздох облегчения, а затем бросает на пол – на свою импровизированную кровать.

И снова поворачивается, чтобы взглянуть на меня, но на этот раз не смотрит мне в лицо. Он находит мою ногу, не прикрытую одеялом, протягивает руку и кладет ладонь мне на лодыжку, нежно проводя большим пальцем по косточке.

Кажется, он немного успокоился, и когда комнату сотрясает очередной раскат грома, не вздрагивает. Лишь на мгновение замирает, слегка сжимая мою ногу, а затем опускается на свою «кровать» на полу.

Я не хочу, чтобы он уходил. Мне хочется, чтобы с ним все было в порядке. Хочется убедиться, что все нормально. Да, похоже, что так поступил бы любой, у кого есть отношения.

Но, по правде говоря, меня не волнует, как научиться утешать кого-то еще. Я хочу утешить его.

Слышится очередной раскат грома, а затем – шорох одеял: Исайя поправляет их на полу. Я вскакиваю с кровати прежде, чем успеваю хорошенько подумать.

Крепко стиснув на руки на груди, он прижимается спиной к краю кровати.

– Кенни, – шепчет Исайя, – почему ты не спишь?

– Не могу уснуть.

Он быстро садится, а я стою у его ног.

– Ты в порядке?

– А ты?

Его беспокойство улетучивается, а голос становится еще нежнее:

– Я не хотел тебя будить.

– Что происходит?

Он качает головой, прежде чем откинуться на единственную подушку, лежащую на полу.

– Уже поздно, Кеннеди. Поспи немного. Пожалуйста. – Исайя снова поворачивается спиной к кровати.

Я могу это сделать. Мои инстинкты кричат о том, чтобы я легла рядом с ним.

«Делай то, что тебе нравится».

Эти слова Исайи эхом отдаются в моих ушах, когда я забираюсь в небольшой промежуток между ним и стеной, поворачиваясь к нему лицом.

– Черт, Кен! Я не хочу, чтобы ты лежала на полу.

– Ты на полу. Так почему я не могу быть на полу?

– Потому что ты моя жена.

Слова звучат резко, как будто он забыл, что, хотя формально мы еще женаты, довольно скоро это закончится.

Он поднимает голову, чтобы отдать мне свою единственную подушку, а затем сдергивает с себя одеяло и накрывает меня.

– Исайя, что происходит?

Он качает головой:

– Пожалуйста, забудь о том, что ты видела. Я не позволяю другим видеть меня таким.

Это точно. Я никогда не видела его таким. Измученным. Испытывающим дискомфорт. Не улыбающимся в дерьмовой ситуации.

Его обнаженная грудь прямо передо мной, и я хочу к нему прикоснуться. Почувствовать его.

«Делай то, что тебе нравится».

Не беспокоясь о том, что мои руки слишком холодны, не задумываясь ни о чем, я протягиваю руку и прислоняю ладонь ему в область сердца, а затем веду пальцами по коже и нежно обхватываю сзади за шею, поддерживая контакт.

Его глаза закрываются при моем прикосновении, а ноздри раздуваются.

– Я тоже не позволяю людям видеть мои слабости, Исайя. Но ты все равно знаешь их все.

– У тебя нет слабостей, Кенни. Ты просто перфекционистка, которая не понимает, насколько совершенна. – Он кладет свою руку на шею поверх моей, пальцем поглаживая мое обручальное кольцо. – Пожалуйста, возвращайся в постель. Мне чертовски неловко.

– Почему? Потому что я вижу в тебе нечто иное, чем высокомерие или веселье? От этого ты не станешь нравиться мне меньше. На самом деле, когда я вижу, что ты испытываешь разные эмоции, ты нравишься мне еще больше.

– Разве такое возможно? Мы оба прекрасно знаем, что ты и так мной одержима.

Легкая улыбка появляется в уголках его губ, но тут же исчезает.

Я двигаю подушку, но Исайя снова кладет ее себе под голову. Я позволяю ему занять только половину, а другую оставляю себе, потому что я не собираюсь уходить – и он тоже. Я пытаюсь вернуть ему часть одеяла, но оно слишком маленькое, чтобы укрыть нас обоих.

– Тут нечего стыдиться, – шепчу я. – Что бы ни происходило, ты заботишься о своем брате, брате и можешь ему позвонить. И Коди, и Трэвису. Что в этом постыдного? – Я играю с кончиками его волос, отросших на затылке. – Ты не обязан говорить мне, в чем дело. Но ты сказал, я должна делать то, что мне нравится. А мне приятно лежать здесь с тобой. Так что я остаюсь.

Исайя хмурит брови. По его лицу проносится больше эмоций, чем я когда-либо видела, но мы оба молчим. Я просто держу его за руку и закрываю глаза, желая, чтобы ко мне пришел сон.

И он почти приходит. Не знаю, сколько времени прошло, но я в нескольких секундах от того, чтобы уснуть. Мысли путаются в голове, и тут Исайя наконец признается:

– Я всегда был таким, Кенни. Иногда моя забота чрезмерна, и я понимаю, что это никому не нужно. Кто захочет общаться с парнем, у которого случаются панические атаки из-за какой-то погоды?

Постоянные улыбки, дурацкие шутки. У Исайи бесконечное количество друзей! Он стремится быть в центре внимания, и, возможно, именно потому, что знает, как играть нужную роль и быть именно таким, каким люди хотят его видеть.

– Я хочу.

Его глаза изучают мое лицо. Он открывает рот, как будто хочет что-то сказать, и сразу закрывает, передумав.

– Я хочу быть рядом с этим парнем, – повторяю я.

Я не разрываю зрительный контакт, к которому не привыкла. Я не уклоняюсь от физической близости, которой обычно избегаю. Подушечкой большого пальца провожу по его щетине, потому что я этого хочу. Потому что мне приятно здесь находиться.

– Моя мама погибла во время похожей грозы, – признается он.

Проклятье…

– Шел такой сильный дождь, что она, вероятно, не могла видеть дальше, чем на несколько метров перед собой. На дороге перевернулась машина, и мама, чтобы объехать место аварии, резко свернула в сторону и в итоге врезалась в дерево. Мне было тринадцать лет, когда это случилось, и за окнами бушевала гроза, когда Кай вошел в мою комнату и все рассказал.

– Исайя…

– Я не знаю, что со мной не так, Кенни. – В его тоне слышится отчаяние, как будто его нужно вылечить и я могу это сделать. – Прошло восемнадцать лет, и каждый раз, когда случается гроза, я не нахожу себе места. В голове проносятся самые худшие сценарии, и я не могу успокоиться, пока не получу ответ от всех, кто мне дорог. – Его пальцы продолжают теребить кольцо его матери на моем пальце, на его лице отражается боль. – Моя кожа горит, а то, как я дышу… – Он стучит себя по груди. – Это ненормально.

– Исайя, беспокоиться – это нормально. Когда тебе было всего тринадцать, ты пережил худшее, что только можно вообразить. Если бы это на тебя не повлияло, то…

– Это был худший день в моей жизни, но обычно я не такой, честное слово.

Он не хочет, чтобы я изменила свое мнение о нем, но эта новая версия Исайи, уязвимого и откровенного… совсем другая. Он еще никогда не казался мне настолько привлекательным.

Настоящий мужчина, который так сильно переживает о других, что испытывает панические атаки при одной только мысли о том, что может потерять кого-то еще.

– Ты когда-нибудь обращался к психотерапевту? Или к кому-нибудь еще, просто чтобы поговорить?

Он выдавливает из себя смешок.

– Думаешь, я мог позволить себе терапию после того, как это случилось? Нам едва хватало на еду.

– А Кай? Ты не мог поговорить с ним?

– Ему пришлось еще хуже, чем мне. Он тоже потерял маму, а еще ему пришлось заботиться обо мне. Я не собирался перекладывать на него все это дерьмо.

Спазм сжимает мое горло. Когда-то Исайя был ребенком, который потерял маму. Которому не с кем было об этом поговорить. У которого не было еды, потому что отец его бросил… И у меня щиплет глаза, когда я вспоминаю, сколько раз Исайя непреклонно заставлял меня поесть.

Миллер мне все рассказала. После смерти матери их отец пошел по кривой дорожке и больше не вернулся к своим мальчикам, даже когда привел себя в порядок. Они были вдвоем и поддерживали друг друга.

Со стороны можно подумать, что Кай принял все бремя на свои плечи – и воспитание младшего брата тоже. А Исайя? Зная их отношения, могу предположить, что он взял на себя задачу поддерживать и смешить брата, хотя его сердце тоже было разбито. И даже тогда, когда совсем не хотел улыбаться, он, вероятно, делал это ради Кая. Хотел убедить его, что все в порядке. Что у них обоих все будет хорошо.

Исайя под одеялом проводит ладонью по моей руке и задерживается на талии.

– Воспоминания о том дне – единственное, что делает меня таким.

– Позволь себе испытывать эти чувства. Ты не обязан быть веселым двадцать четыре часа в сутки.

Я придвигаюсь ближе, пока его рука не обнимает меня за талию, наши ноги соприкасаются. Ночная рубашка задралась, и Исайя, пользуясь случаем, проводит подушечками пальцев по моей коже.

Я никогда не вела интимных разговоров в темноте, но по какой-то причине это кажется таким естественным.

– Пожалуйста, Кен! – Он сжимает меня в объятиях, его отчаяние очевидно. – Не меняй свое мнение обо мне.

– Но что, если я этого хочу?

Я в полном замешательстве.

Но единственный из нас, кого должно беспокоить, что мое мнение об Исайе Родезе изменилось, – это я сама. Потому что, кажется, он может понравиться мне еще сильнее.

Я прижимаюсь к Исайе всем телом, он обнимает меня. Наши ноги переплетены, а его губы касаются моего лба.

Почему меня это не пугает? Почему не кажется ненормальным? Так странно.

– В день нашего знакомства, – его губы мягко касаются моей кожи, когда он говорит, – я прятался в женском туалете, потому что это дата смерти моей мамы. В этот тяжелый для меня день мне всегда плохо, я не хотел, чтобы кто-нибудь видел меня в таком состоянии. Но впервые за долгое время, разговаривая с тобой, я почувствовал искреннюю радость, которую не смог проигнорировать. Впервые за долгое время мне не пришлось притворяться. Так что ты виновата в этом, Кенни. Я попался на крючок с первого дня.

В горле спазм. В носу и глазах щиплет. Я была предметом торга, запасной невестой и даже нежеланным сотрудником, но никогда – чьей-то радостью.

Я прижимаюсь лицом к его шее, чтобы он меня не видел и спрашиваю:

– Исайя?

– Да?

– Мы поженились в тот день.

Он обнимает меня крепче, касаясь губами кожи на моей шее, прежде чем оставить там нежный поцелуй.

– Я знаю.

Он переворачивается на спину, увлекая меня за собой и укладывая на себя. Мои ноги оказываются между его, и, хотя он забрал подушку, я совершенно счастлива обойтись без нее, ведь могу прилечь на его грудь.

Рука Исайи опускается на мою поясницу, и я поправляю одеяло, чтобы укрыть нас обоих.

– В худший день в году произошли два лучших события в моей жизни.

Я закрываю глаза и прижимаюсь к его обнаженной груди.

Никогда раньше я не была для кого-то лучшей… Не знаю, как к этому отнестись. Прерывисто выдыхаю.

– Исайя?

– Да?

– Ты когда-нибудь носишь рубашки?

Он смеется. Это искренний, красивый смех – то, что сейчас так нужно.

– В твоем присутствии больше не ношу, док. Я же вижу, как ты на меня смотришь.

Я улыбаюсь.

– Пожалуйста, сегодня останься со мной, Кенни.

– Я никуда не собираюсь уходить.