20 · Исайя

Когда я подъезжаю к дому брата, на дорожке полно народу, и снаружи слышатся оживленные голоса. Я знаю, что Коди и Трэвис здесь, и, судя по припаркованным машинам, немало наших товарищей по команде – тоже.

Я не могу их винить. Мне повезло, что моя невестка – всемирно известный шеф-кондитер, и я бы ни за что не посмел пропустить даже один из таких вечеров в доме брата.

Мои руки заняты, поэтому приходится открыть и закрыть входную дверь ногой, и, как только я переступаю порог, первое, что отчетливо слышу, – смех Макса.

Это лучшее, что мне удалось услышать за весь день, и за этой радостью следует вторая:

– Думаешь, это смешно, Букашечка? – дурашливым тоном спрашивает Кеннеди моего племянника.

Прислушиваясь, я снова хочу различить ее голос. Я не уверен, что сейчас Кенни действительно здесь, с моими друзьями и семьей, потому что она всегда непреклонно разделяла работу и личную жизнь.

Макс снова хохочет, я иду на звук и наконец обнаруживаю обоих на полу в гостиной: Кеннеди прислонилась спиной к стене, а мой племянник стоит перед ней и, сжимая ей щеки, проверяет, какие выражения может принять ее лицо. Это чертовски мило!

Несколько моих товарищей по команде сидят на диване, еще больше – на полу, не отрывая глаз от экрана телевизора, где идет очередной бейсбольный матч. Но я смотрю не на них. Я смотрю на Макса и свою жену.

Что бы я ни испытывал по отношению к Кеннеди, это гораздо серьезнее, чем прежняя поверхностная влюбленность. Тогда я ее не знал, но теперь, когда я узнаю́, какая она, мне более чем нравится то, что я вижу.

Она спала со мной на чертовом полу, слушала и понимала то, чего не понимают даже мои самые близкие друзья. И мне не забыть ту ночь в моей квартире, когда я заставил ее кончить, видел, как она задыхается от наслаждения… Черт, я чувствую себя разбитым. Никакая другая девушка теперь не сможет меня заинтересовать.

Я не могу даже представить, что захочу другую. Как она собирается это сделать? Неужели ожидает, что я ее отпущу? Просто подпишу бумаги о разводе и покончу с этим? Разве это возможно?

Кеннеди сидит на полу в переполненном доме моего брата, одетая в обычную футболку и свободные джинсы, подвернутые на щиколотках. Ее волосы цвета оберн заплетены в две косы, которые падают ей на плечи. Выбившиеся пряди обрамляют милое личико с веснушками. Веснушки рассыпаны по обнаженным рукам и ногам, а пальцы на ногах накрашены, но я только не вполне уверен в цвете.

Направляясь на кухню, я надеюсь, что она или племянник меня заметят, но они не обращают никакого внимания, поэтому я ставлю пакеты с продуктами на стойку. Кай и Миллер заняты подготовкой всего необходимого для выпечки.

С тех пор как Миллер переехала в Чикаго, примерно раз в месяц она устраивает вечер экспериментов, тестируя новые рецепты для своей кондитерской. Мы с Монти всегда присутствуем. Иногда к нам присоединяются Коди и Трэвис, а порой приходят и наши друзья, играющие за другие команды. И сегодня, в свободный от бейсбола вечер, здесь собралась половина нашей команды.

Я и понятия не имел, что Кеннеди тоже придет.

– Привет, бро! – говорит Кай, огибая кухонный стол, чтобы обнять меня. – В машине что-нибудь осталось?

– Нет, Мистер-Три-Тысячи, это все.

– Заткнись.

– Ага, жди. Я буду чертовски часто напоминать тебе об этом. Мой брат только что заработал свой трехтысячный страйк-аут. Знаешь, что это значит? Попадание в зал славы.

Кай слегка качает головой, как будто это ни хрена не значит, но лишь девятнадцать других питчеров достигли этой цифры.

– Он прав, – соглашается Миллер. – Малакай, это грандиозно! Ремингтоны подтвердили, что церемония состоится в субботу вечером после дневной игры.

– Это выглядит немного нелепо. Люди лишатся вечернего отдыха, чтобы я мог отметить тот факт, что хорошо играю в бейсбол.

– Может быть, мы хотим отметить это событие, – вмешиваюсь я. – Перестань быть мелким засранцем и признай это: мой брат – один из лучших питчеров. Я хочу это отпраздновать.

– Подумай о Максе, – напоминает Миллер. – Ты его герой. Разве ты не хочешь, чтобы он увидел, чего ты достиг? Я же знаю, что хочешь.

Голубые глаза Кая блестят. Он переводит взгляд на меня, а затем – на свою невесту.

– Хорошо, – уступает Кай. – Но я делаю это только ради вас троих.

Миллер бросает на меня понимающий взгляд, потому что мы оба заслуживаем награды за наш талант объединяться против моего брата.

– Спасибо, что сходил в магазин, Исайя, – говорит Миллер, перебирая продукты, которые я купил, и вытаскивая пакеты с сахаром и мукой. – Есть какие-нибудь пожелания?

– Просто заверни мне с собой все, что останется.

– Учитывая, сколько народу пришло сегодня вечером, я не уверена, что что-то останется, но посмотрю, что смогу сделать.

Я оглядываюсь через плечо на переполненную гостиную, но Кеннеди и Макс по-прежнему не замечают моего присутствия, что чертовски раздражает: я всегда был любимчиком Макса и надеялся, что Кеннеди тоже начинаю интересовать.

– Я не знал, что Кенни здесь будет, – шепчу я Каю и Миллер.

На губах Миллер появляется понимающая улыбка.

– Я сказала, что ты придешь, и она спросила, можно ли ей присоединиться.

– Интересно.

– Я тоже так подумала.

– И она знала, что здесь будет бо́льшая часть команды?

Миллер кивает, на ее лице читается волнение.

Я жестом прошу ее нагнуться ко мне через кухонный стол и тихонько спрашиваю:

– Как думаешь, я ей нравлюсь?

– Господи, – смеется Кай. – Тебе уже тридцать один год. Возьми себя в руки! Где, черт возьми, мой самоуверенный младший братец, который запросто мог сказать девушке, что она ему понравилась? До сих пор не могу понять, как это у тебя так хорошо получалось.

– Исайя, – шепчет Миллер в ответ, – ты на ней женат. Я думаю, это дает тебе право спросить у своей жены, нравишься ли ты ей.

Оглянувшись через плечо, я вижу, что Кеннеди наконец заметила меня. Ее карие глаза медленно фокусируются на мне, а за взглядом следует милая улыбка. Но Максу это не нравится: он дергает ее за щеки и снова просит внимания.

Малыш никогда не чувствовал себя комфортно с женщинами, пока не появилась Миллер. И, хотя Кеннеди знала моего племянника дольше и сидела с ним, когда моему брату нужна была помощь, Макс по-настоящему привязался к ней только в этом сезоне. Я его не виню. Когда речь заходит о Кеннеди, я полностью разделяю его чувства.

Пересекая комнату, я подхожу к ним и сажусь на корточки, чтобы оказаться на уровне их глаз.

– Извини, Максик. Ты не собираешься поздороваться со мной?

Он отрицательно качает головой, и на его губах появляется озорная улыбка, очень похожая на мою.

– Что? – спрашиваю я в притворном потрясении. – Но я же твой любимый дядя!

– Кен, – говорит он.

– Кеннеди – твоя тетя Кен, но это не значит, что я больше не твой любимый дядя.

– Или твой единственный дядя, если уж на то пошло, – бормочет Кеннеди себе под нос.

– Эй! – возражает с дивана Коди.

Я бросаю на нее предупреждающий взгляд, но это не оказывает особого воздействия, и я понимаю, что смотрю на Кенни так, словно она чудо. Игривая улыбка, искорки в глазах – да она меня дразнит!

При этих словах Макс подается вперед, прижимается к Кеннеди, кладет голову ей на плечо и прячется от меня.

– Эй, парень, это моя жена, а не твоя.

– Моя, – говорит он и хохочет.

Трэвис разражается смехом:

– Интересно, где, черт возьми, он этого нахватался, Родез.

Кеннеди кладет руку ребенку на спину и прижимается щекой к его макушке. Она делает это так непринужденно, как будто у нее никогда не возникало проблем с тем, чтобы обнять другого человека.

Это мило. Чертовски мило.

Мы с Каем были вдвоем, пока не появился Макс. Конечно, ужасно, что мать бросила его на попечение моего брата, но в то же время это вселяло надежду. Наша семья всегда была небольшой, как будто мы боялись впустить в свой круг, а затем потерять кого-то еще, но потом появился Макс, и этот круг стал шире. Появилась Миллер, появился Монти. Хотя я думаю, что Монти пробрался в нашу семью задолго до того, как мой брат начал встречаться с его дочерью.

А теперь еще и Кеннеди, которая рассматривает наш брак как временный и удобный. Не буду врать: мне кажется, ей самое место здесь, в доме моего брата, с остальной частью команды и с кольцом моей матери на пальце.

– Ладно, – уступаю я. – Тебе повезло, что я очень сильно люблю тебя, Букашечка, потому что вряд ли разделил бы ее внимание с кем-то еще.

– Макс, – окликает мой брат, направляясь к нам через комнату, – пора готовиться ко сну.

– Нет! – племянник отворачивается, пряча лицо от отца, уткнувшись в плечо.

– Давай, Букашечка. Пожелай спокойной ночи тете и дяде. И всем остальным тоже.

– Монни!

– Да. Дедушка Монти уже в пути. Мы попросим его почитать тебе сказку перед сном, хорошо?

Лицо Макса озаряет улыбка, потому что он любит Монти.

Я с трудом могу называть Монти дедушкой, сохраняя невозмутимый вид. Ему за сорок, он – гора мышц, покрыт татуировками и чертовски пугающ, если вы его не знаете. Но у его приемной дочери теперь есть приемный сын, и, хотя они не состоят в кровном родстве, Монти очень похож на дедушку Макса.

Я обязательно буду напоминать Монти об этом как можно чаще. Например, перед всей командой или когда мне захочется повалять дурака.

– О, дедушка приедет? – спрашивает Трэвис.

– Не могу дождаться, когда увижу дедушку Монти, – вмешиваюсь я.

– Но сначала нужно принять ванну, – продолжает мой брат. – Так что стоит начать прямо сейчас, как думаешь?

Ярко-голубые глаза Макса изучают Кеннеди, чтобы узнать ее мнение, и она радостно кивает как будто это лучшая идея на свете.

Похоже, это не тот ответ, которого Макс ожидал, поэтому он переключает свое внимание на меня.

– О, теперь ты хочешь поговорить со мной, да? Сначала украл мою жену, а теперь тебе нужна моя помощь, чтобы не принимать ванну? – недоверчиво смеюсь я. – Ну, нет, малыш. Ты в моем списке дерь… какашек.

Услышав это, слово Макс начинает радостно хихикать.

– Какашек, – повторяет он.

– Потрясающе! – В тоне Кая так и сквозит сарказм. – Я так и знал, что ты добавишь в свой лексикон именно это слово. Твой дядя вот-вот попадет за это в мой черный список. Букашечка, пожелай ребятам спокойной ночи!

Макс проходит через всю гостиную, обмениваясь рукопожатиями со всеми членами команды, прежде чем Кай берет его на руки.

Малыш машет на прощание мне, затем Кеннеди, а после подносит маленькую пухлую ручку ко рту и посылает ей небрежный воздушный поцелуй.

– Да ладно тебе! – возмущаюсь я. – Чувак, я все вижу!

Кай качает головой, сдерживая улыбку, и смех Макса сопровождает их всю дорогу по коридору до его спальни.

Все снова погружаются в просмотр игры по телевизору.

– Ревнуешь к двухлетнему ребенку? – тихо произносит Кеннеди. – Это что-то новенькое.

– Я ревновал тебя многие годы, Кен. Мне все равно, сколько парню лет.

Она сдерживает смех, а я устраиваюсь на полу рядом, прислонившись спиной к стене.

– Привет!

– Привет! – Нежная улыбка, непринужденная поза – она совсем не похожа на врача, которого я привык видеть на работе. Кенни чувствует себя комфортно с командой, чего я от нее не ожидал.

Входная дверь открывается, и Монти заходит в уже переполненный дом, направляется прямо к дочери, обнимает ее за плечи и целует в макушку.

– Дедуля прибыл! – объявляет Трэвис. – Тебе помочь вытащить ходунки из машины?

Коди заглядывает на кухню.

– О, привет, дедушка Монти! Я нашел в клубе упаковку маленьких голубых таблеток. Полагаю, это твои.

– Черт возьми, – начинаю я. – Мне следовало отправить в продуктовый магазин тебя, а не идти самому. Сегодня среда, старикам скидки!

Он медленно моргает и поворачивается к дочери.

– Макс здесь?

– Принимает ванну.

– Отлично. – Монти снова обращает свое внимание на нас. – Вы, три идиота, можете заткнуться. Трэвис, когда завтра закончишь пробежку на скорость, мы сможем обсудить, кому нужны ходунки. Коди, если тебе нужны лекарства, чтобы у тебя встал член, просто скажи об этом. Стыдиться нечего, но не нужно притворяться, будто ты их нашел, если мы все в курсе, что их доставляют тебе домой по рецепту. И, Исайя, я с трудом сдерживаюсь чтобы не опозорить тебя перед твоей женой. Мы все знаем, что ты часто делаешь это в одиночку. – Он вздыхает, глядя на свою дочь. – Я с таким нетерпением жду окончания моего контракта с клубом в этом году!

– Капризный старикашка, – бормочу я достаточно громко, чтобы он услышал. Монти показывает мне средний палец.

– Кеннеди, – начинает один из наших инфилдеров, – я слышал, на следующей неделе у тебя собеседование в Сан-Франциско. Семейная жизнь с Родезом оказалась настолько дерьмовой, что ты собираешься устроиться на ту же работу, но на другом конце страны, чтобы просто сбежать от него, да?

Кеннеди рядом со мной мнется. Насколько известно остальным, это собеседование предполагает просто переезд в другой город. Никто не знает о ее квалификации и о том, что она получит должность главного врача.

Никто, кроме меня.

Монти смотрит на нее с другого конца комнаты, ожидая ответа.

– Не все так просто. – Она ограничивается этим, стараясь не лгать.

Внимание Коди и Трэвиса переключается на меня, потому что, хотя они и знают, что наш брак – полная чушь и это будет простой способ все уладить, они также в курсе, что я испытываю к ней на самом деле.

– Мне интересно, что, черт возьми, вы двое собираетесь делать, – вмешивается другой товарищ по команде. – Либо тебе придется уйти, либо Родезу – изменить контракт, стать свободным агентом [28].

– У нас с самого начала был план, – объясняет Кеннеди.

– Ого! В этом гораздо больше смысла, чем в том, что вы останетесь женаты навсегда, только чтобы сохранить работу.

– Учитывая, как к тебе относится доктор Фредрик, я себя не виню, – говорит кто-то еще. – Ты могла бы начать все сначала под руководством главного врача, который не будет полным придурком.

Начать все сначала…

Я в равной степени злюсь и хочу ее подбодрить. Так вот что значит безоговорочно заботиться о другом человеке? Желать ему самого лучшего, даже если тебе самому чертовски больно смотреть на это со стороны?

Я хочу, чтобы Кеннеди преуспела на той должности, которой достойна. Хочу, чтобы она ушла от доктора Фредрика. Чтобы ей было комфортно быть собой. Чтобы она поняла, что значит чувствовать себя любимой – женщиной, о которой заботятся. И мечтаю, чтобы все это было возможно рядом со мной.

– Они нанимают спортивного тренера в середине сезона? – спрашивает Монти с другого конца комнаты, и в его тоне слышится подозрение.

Кеннеди мнется. У моей маленькой любительницы все планировать не оказалось плана на этот случай.

– Они хотят убедиться, что Кеннеди впишется в коллектив, – отвечаю я за нее.

Монти хмурится:

– Такое актуально для кандидатов на ключевые должности, но не для линейного персонала.

Я смотрю на Монти, безмолвно прося оставить эту тему, но он продолжает изучать нас с другого конца комнаты.

К счастью, звук удара битой привлекает всеобщее внимание к матчу, идущему по телевизору, и допрос отходит на второй план.

Кеннеди вздыхает, прислоняется головой к стене и смотрит на меня.

– Возможно, мне не следовало приходить.

– Поверь мне, Кенни: я хочу, чтобы ты приходила всегда. Как твой муж, я несу ответственность за то, чтобы ты приходила.

Тыльной стороной ладони она шлепает меня по животу.

Я усмехаюсь.

– Я бы и сам тебя пригласил, но за все эти годы слишком привык к тому, что ты мне отказываешь. Думал, ты скажешь «нет».

– Ты постоянно говоришь, что просил меня об этом целых три года. На самом деле это бывало не так уж часто.

– Не было ни одной ночи в дороге, когда бы я не приглашал тебя или не просил об этом кого-нибудь из парней, но ты, Кеннеди Кей, превосходно умеешь держать в узде мое эго.

Она замолкает, наблюдая за мной, и между ее бровями появляется складка.

– Прости. Ты просто был милым, а я…

– О, не будь такой кроткой Кенни. Я не просто был милым – я заигрывал с тобой. Могу добавить «откровенно».

Она не смеется. И не отвечает. Но по ее лицу я понимаю все, что мне нужно знать.

После той ночи в Миннеаполисе, когда Кеннеди увидела мою уязвимую сторону, она стала смотреть на меня по-другому. Относиться ко мне по-другому. Я не знаю, хорошо это или плохо.

И я слегка подталкиваю ее коленом:

– Что ж, дам тебе шанс исправиться. Если бы я пригласил тебя куда-нибудь прямо сейчас, ты бы согласилась?

– Смотря куда.

– От чего это зависит?

– От деталей.

Я наклоняюсь к ней, и она не отстраняется.

– Ты должна дать мне ответ, прежде чем я расскажу тебе подробности. Будь спонтанной, Кенни! Да или нет? Ты хочешь пойти?

– Исайя, я привыкла планировать.

– О, поверь мне, я в курсе. Но прямо сейчас единственное, что тебе нужно планировать, – это то, что я буду рядом.

Она расслабляется, нерешительность исчезает.

– Итак, скажи: ты согласна?

Она прижимается ко мне, наши головы упираются в стену, а губы находятся всего в нескольких сантиметрах друг от друга.

– Согласна.

– Умница!

Не отстраняясь, Кеннеди сгибает ноги, и левая ложится мне на бедро. Это длится лишь долю секунды, и, словно одумавшись, она отводит взгляд, подтягивая колено к груди. Чтобы сгладить неловкость, я аккуратно возвращаю ее ногу обратно.

– Ты говорила, что никогда не была на свидании, – продолжаю я как ни в чем не бывало.

– Свидание, да?

– Называй это как хочешь, Кен, но церемония награждения Кая состоится в субботу вечером. Будет странно, если я приду туда без жены. Там будут Ремингтоны.

– Ты поэтому хочешь, чтобы я пошла?

Я провожу ладонью по ее бедру.

– Ты знаешь, что причина не в этом, но если тебе нужно убедить себя, что ты готова пойти именно из-за этого, то пожалуйста.

Она ни секунды не колеблется, когда говорит:

– Мне ни в чем не нужно себя убеждать.

Кеннеди облизывает нижнюю губу, и мне требуется вся сила воли, чтобы не сократить расстояние в несколько сантиметров между нами и не прижаться губами к ее губам. Но в комнате слишком много людей – наших коллег, и, хотя Кенни уже начинает привыкать к физической близости, я не уверен, что она готова целоваться на публике.

Телефон Кеннеди, лежащий на ее коленях, оживает, нарушая момент, и я невольно замечаю имя, которое высвечивается на экране.

Коннор Дэнфорт.

– Почему он тебе пишет?

Она пожимает плечами.

– Он не прекращал мне писать с того ужина в Атланте.

Я сажусь прямее, прислоняясь к стене:

– Что?

Кеннеди открывает переписку, показывая мне экран. Я вижу даты сообщений, которые начинаются несколько недель назад. Она не ответила ни разу.

Коннор Данфорт: Что бы, черт возьми, ты ни делала с этим парнем, это просто гребаная шутка. Прекрати, Кеннеди! Это не идет на пользу твоей семье.

Коннор Данфорт: Если ты не отвечаешь мне из-за слов Мэллори, смирись. А чего ты ожидала? Ты даже не прикоснулась ко мне. Конечно, мне пришлось искать то, что мне нужно, в другом месте.

Коннор Данфорт: Я хотел, чтобы моей невестой была ты. Иногда я все еще хочу этого.

Коннор Данфорт: Ты действительно изменяла мне с тем парнем?

Коннор Данфорт: Не собираешься отвечать? Мы были помолвлены, а ты даже не можешь оказать мне любезность и ответить? Что, черт возьми, случилось? Что заставило тебя быть такой холодной, Кеннеди?

Я выхватываю у нее телефон, мои пальцы бегают по экрану с бешеной скоростью, и кипящий гнев выплескивается наружу.

– Не надо. – Кеннеди кладет свою руку поверх моей, чтобы остановить. – Он того не стоит.

– К черту, Кен! Он тебя достает.

– Мне все равно.

Ее лицо совершенно бесстрастно, как будто ей на самом деле все равно. Как будто он на нее действительно не влияет.

Мне это очень нравится.

– Ладно, – сдаюсь я, возвращая ей телефон. – Но если он продолжит в том же духе, дай мне знать, и я разберусь, хорошо?

– Хорошо. – Кенни кладет телефон на пол экраном вниз.

Моя рука все еще на ее бедре, и я нежно провожу по ее ноге, рассеянно скользя ладонью по джинсовой ткани, а затем мы оба переключаем внимание на игру, которая идет по телевизору.

Мои товарищи по команде галдят, в доме адски шумно, но мы с Кеннеди храним молчание. Я нежно поглаживаю внутреннюю сторону ее бедра, а ее голова почти покоится у меня на плече.

Мы проводим в таком положении весь иннинг, прежде чем Кеннеди тихонько спрашивает:

– Ты считаешь, я холодная? – так, чтобы слышал только я.

«Черт побери, я готов его убить».

Я провожу тыльной стороной ладони по ее лбу.

– Ко мне ты относишься очень тепло.

– Исайя, я серьезно! Мне кажется, со мной что-то не так.

Я поворачиваюсь к ней лицом.

– С тобой абсолютно все в порядке. И пошел он на хрен! Мне жаль, что он заставил тебя так думать. Никто никогда не относился к тебе тепло, включая этого парня. Так откуда тебе знать, что бывает иначе?

– Значит, ты действительно считаешь, что я бесчувственная?

Я медленно выдыхаю.

– Может быть… Но я не думаю, что это неправильно, или плохо, или нужно исправлять. Это особенность твоей личности. Ты немного замкнутая. Немного робкая в общении с людьми. – Я беру Кеннеди за руку, и она ни секунды не сопротивляется. – Но еще у меня такое чувство, будто я выиграл в лотерею, ведь ты больше не ведешь себя робко со мной. Мне нравится, что с тобой нелегко, потому что, сказав какую-нибудь глупость, я вижу, как ты улыбаешься, и знаю: это – только для меня. И эта улыбка меня согревает.

Ее брови нахмурены, губы слегка приоткрыты. Кенни смотрит на меня так, словно не верит, что мне нравится ее неприступность. Нравится, что она не облегчает мне задачу. Не знаю, почему она этого не видит. Прошли годы, и Кеннеди не сделала и не сказала ничего такого, что помешало бы мне возвращаться снова и снова.

– Кроме того, – продолжаю я, поигрывая кольцом на ее пальце, – я обожаю зиму.

Она издает грубоватый, непривычный смешок, и улыбка, которую я так люблю возвращается.

– Иногда ты просто невыносим, – говорит Кеннеди, прежде чем опустить голову мне на плечо.

Это трудно отрицать. Я становлюсь абсолютным дураком, когда дело касается этой девушки.