24 · Исайя

Поездка до моей квартиры прошла в полном молчании.

Я предложил Кеннеди ненадолго заехать к ней, чтобы переодеться и взять чемодан, но она заверила меня, что успеет до вылета и хочет просто вернуться домой.

Да, домой. Как будто это касается нас обоих. Как будто у нее нет собственного пентхауса в восьми кварталах отсюда. После того, как Кенни произнесла это слово, у меня возникли нелепые фантазии, и пришлось быстро их заглушить.

Я веду машину, держа левую руку на руле. Правая лежит на ее бедре, выводя повторяющийся узор большим пальцем. Взад-вперед. Взад-вперед. Словно безмолвное извинение, которое, по ее словам, ей не нужно.

Я ненавидел каждое слово, которое слетало с моих губ в том коридоре, хотя все это было правдой.

Случись это в любой другой день, я бы посмеялся, позволил Кеннеди объяснить, что какой-то парень пристал к ней в баре, пока я сдерживал свою досаду из-за нашей дурацкой ситуации. Может быть, я бы не показал, как мне больно не только знать, что она собирается уйти, но и видеть, как это происходит у меня на глазах.

Кеннеди почти не шла на контакт – просто отвечала ему ровно столько, чтобы не показаться грубой. Но этот парень мог оказаться очередным богатеньким засранцем, за которого ее заставили бы выйти замуж, и я сорвался.

Сегодня я полностью разбит и эмоционально выжат, потому что знаю: в следующем сезоне я снова буду один. Завтра Кеннеди улетает на собеседование. Конечно, Кай будет по-прежнему жить в Чикаго, но это совсем другое дело – знать, что он больше никогда не выйдет на поле вместе со мной. Я не ожидал, что он решит выйти на пенсию так скоро.

И я выместил все на ней. Потому что Кеннеди тоже от меня уходит. Мы оба понимаем, что она получит эту должность. Но я устал от того, что дорогие мне люди не хотят остаться рядом. Я стараюсь подстраховаться, надеясь, что, если буду достаточно веселым, если им будет со мной хорошо, они останутся. Но это не срабатывает. Кеннеди все равно уйдет. Но прежде я хочу показать ей все свои грани. Даже те, что боюсь проявлять.

Измученность, озлобленность и невыносимую усталость. Боже, я так устал!

Припарковавшись возле дома, я глушу двигатель, но остаюсь сидеть. Я слишком измучен, чтобы двигаться, и мне очень стыдно за то, как я себя вел.

Пару минут мы сидим в тишине, пока Кеннеди не выходит из машины и, обойдя капот, открывает мне дверцу.

– Давай, – говорит она, стоя в этом красивом белом платье.

– Я собирался открыть тебе дверь. Ты не дала мне шанса.

На ее губах появляется понимающая улыбка.

– Если ты продолжишь здесь сидеть, то заснешь.

Она берет меня за руку и ведет ко мне домой, как будто бывала здесь бесчисленное количество раз и знает что к чему. Это мне очень нравится.

Она хихикает про себя, видя коврик с надписью «Да здравствует бардак», а когда заходит внутрь, без колебаний скидывает туфли у дивана и поворачивается ко мне спиной, придерживая волосы обеими руками.

Пересекая комнату, я не спеша расстегиваю верхние пуговицы платья, ожидая, что она приложит руку к груди, чтобы приподнять ткань.

Кеннеди этого не делает. Она продолжает придерживать волосы, позволяя платью спуститься на талию.

Я медленно расстегиваю молнию чуть выше ягодиц и практически задыхаюсь, когда она позволяет платью упасть к ее ногам.

Моя обнаженная жена стоит посреди моей гостиной. Единственное, что на ней надето, – это украшения.

Ее руки опускаются, рыжие волосы падают на спину, и она идет прямо в спальню, двигаясь медленно и позволяя мне наблюдать, как ее ягодицы в форме сердечка покачиваются при каждом шаге.

То, как обнаженная Кеннеди Кей идет в мою спальню, чертовски завораживает.

– Думал, ты хотела, чтобы я пошел спать, – кричу я.

– Так и есть. И напоминаю: ты обещал сегодня не заниматься со мной сексом.

– Ты нехорошая женщина. Не знаю, говорили ли тебе об этом.

Кеннеди одаривает меня обворожительной улыбкой и, дойдя до двери, постукивает пальцами по табличке «Живи, смейся, люби». Ее улыбка на мгновение становится милой и дразнящей, и она проскальзывает в мою комнату.

Я хочу пойти за ней следом, повалить ее на кровать и изменить свое решение не заниматься с ней сексом сегодня вечером. Посмотрим, захочет ли она усвоить следующий урок – как скакать на мне верхом.

Но я не совершаю этой ошибки. Сегодня был насыщенный вечер, и я не переживу, если, проснувшись завтра, Кеннеди посмотрит на меня с сожалением.

Не говоря уже о том, что я прекрасно помню слова, сказанные ею на поле, и это не дает мне покоя. Кеннеди не знает, сможет ли чувствовать себя так же комфортно с кем-то другим. Она по-прежнему хочет добиться этого.

В конце концов, именно этим мы здесь и занимаемся.

Сохраняем брак, чтобы она могла найти работу на другом конце страны. Играем в игру, хотя я хочу, чтобы все было по-настоящему. Кенни учится тому, чему ей не нужно учиться, потому что все получается у нее чертовски естественно, когда она делает это по своему желанию.

И я так глубоко увяз, что выхода нет.

Всю свою сознательную жизнь я пытался избежать разочарования. И во что этого вылилось? Я позволил себе по-настоящему влюбиться. Искренне поверил, что все получится. Неважно, что наш брак фиктивный. Разбитое сердце окажется чертовски реальным.

Дверь моей спальни открывается, и у меня вырывается стон.

– Да ты шутишь!

Кеннеди стоит на пороге, одетая в одну из моих футболок, которая смотрится на ней как платье, а затем слегка приподнимает подол, показывая мои боксеры, в которых она собирается спать.

– Что твое, то мое, – дразнит она. – Разве не так устроен брак?

– Ты можешь получить буквально все, что захочешь, если попросишь это, надев эти вещи.

– Так, значит, сегодня мы займемся сексом?

– Кен…

– Шучу. – Она кивает в сторону спальни. – Пошли. Я включила для тебя душ.

Волоча ноги, я добираюсь до своей комнаты, и Кеннеди усаживает меня на край кровати. Встав между моих раздвинутых ног, она снимает с меня галстук и расстегивает рубашку.

– Я могу сделать это сам.

Мое заявление вряд ли можно назвать протестом, и я не предпринимаю никаких попыток ее остановить.

– Я тоже могу.

– Кенни…

– Позволь мне хоть раз позаботиться о тебе. Ты всегда делаешь все для меня. Пора и мне отплатить тем же.

Боже, как приятно ей это позволять! Я запрокидываю голову, когда она просовывает руки под ткань моей рубашки и стягивает ее с моих плеч. Как только снятая одежда падает на кровать, я прижимаюсь лбом к ее животу.

– Прости, что выместил на тебе свои чувства. Ты ни в чем не виновата.

Она запускает пальцы в мои волосы, прижимая меня к себе.

– Тебе не нужно извиняться.

– Но я хочу. – Я провожу кончиками пальцев по тыльной стороне ее бедра, ласково поглаживая нежную кожу. – Я просто… Это был тяжелый день, а я не привык показывать себя людям с такой стороны. Спасибо, что вернулась и нашла меня!

– Всегда пожалуйста.

При этих словах я поднимаю голову. Мне хочется верить, что Кеннеди действительно имеет в виду «всегда», но дело в том, что завтра она уезжает на собеседование, которого ждала всю свою жизнь. У нашего «всегда» очень ограниченные временные рамки.

Кенни не торопится меня раздевать. Наступает неловкий момент: она приседает, чтобы снять с меня ботинки, а затем и брюки. Я наблюдаю, как она подходит к моему шкафу и достает свежие боксеры, чтобы я надел их после душа.

Кеннеди поворачивается, чтобы уйти, но я хватаю ее за руку, притягиваю к себе, ставлю между своих раздвинутых ног и нежно целую в губы.

– Могу я украсть немного зубной пасты? – спрашивает она.

– Да. – Я целую ее снова. – Тебе это нужно.

Она усмехается, с притворным возмущением ударяя меня в грудь.

– Если ты хочешь сказать, что у меня неприятно пахнет изо рта, то вся ответственность на тебе. В конце концов, это твой член был у меня во рту.

– О, черт возьми, да! – Я притягиваю ее к себе и снова целую. На этот раз сильнее. – Я передумал. Не чисти зубы. Мне нравится знать, что последним там был мой член.

Кеннеди запрокидывает голову и смеется – и, боже, это чертовски красиво.

– М-м-м. И на вкус ты все еще как моя киска.

– Черт возьми, Кен! Сегодня вечером я один раз уже кончил в штаны. Ты можешь не произносить слово «киска» так небрежно, но и без всякого предупреждения?

Она уходит, направляясь в мою ванную, но перед этим оглядывается через плечо и одними губами произносит «киска», прежде чем исчезнуть.

Я чувствую прилив энергии, вскакиваю с кровати и следую за ней.

– Не чисти зубы, пока я не приму душ.

– Что? – спрашивает она со смехом. – Почему?

Я роняю свои боксеры на пол, и моя улыбка сияет, как чертова лампочка, от того, как она окидывает меня взглядом.

– Потому что, – говорю я, совершенно голый, – это чертовски похоже на семейный ритуал, который я хотел бы разделить со своей женой.

Я быстро принимаю душ, чтобы смыть с себя дневную усталость, и все это время наблюдаю, как она следит за мной через стекло. Выхожу, вытираюсь полотенцем и надеваю свежие боксеры – и все это меньше чем за пять минут, потому что, очевидно, я достиг той стадии влюбленности, когда даже стеклянная перегородка становится слишком большим расстоянием между нами.

Наверное, это все обернется для меня большой проблемой, ведь завтра Кеннеди улетит в Калифорнию.

Она берет мою зубную пасту из стаканчика у раковины и вытягивает указательный палец, как будто собирается использовать его в качестве импровизированной зубной щетки.

– Подожди, – говорю я, роясь в ящиках, и достаю зубную щетку, которую недавно купил для нее. – Это тебе.

Кеннеди застывает с новой щеткой в руке.

– Она правильная?

Насколько я помню, она точь-в-точь такая, как та, что я купил ей в ту первую ночь, когда мы жили в одном номере в отеле. Мягкая щетина. Фиолетовая ручка. Ну, по крайней мере, кассирша сказала мне, что эта – с фиолетовой ручкой.

– И давно она у тебя?

Вытаскивая из стаканчика свою щетку, я стараюсь говорить как можно небрежнее:

– Я купил ее, когда мы вернулись домой из той поездки. После того, как мы поужинали и ты попросила научить тебя кое-чему, я подумал, что, может быть, ты останешься на ночь. – Я нахожу ее отражение в зеркале. – По крайней мере, надеялся.

Выражение ее лица полностью меняется: иногда холодная Кеннеди даже не пытается скрыть свои чувства.

– Тогда следовало остаться.

Я пожимаю плечами.

– Я все равно проводил тебя до дома.

– Что? – Она разражается смехом. – Не может быть, преследователь!

– Ты действительно думала, что я позволю тебе уйти посреди ночи, не убедившись, что ты благополучно добралась домой? Я проехал мимо, посмотрел, как ты заходишь внутрь, прежде чем вернуться сюда, чтобы разобраться с тремя моими пьяными друзьями. Все это время я не мог избавиться от воспоминаний о том, как ты заставила меня кончить. И мне понравилось видеть тебя в этих маленьких кружевных трусиках и лифчике в тон.

Кеннеди распаковывает свою новую зубную щетку, и я выдавливаю на нее немного зубной пасты, прежде чем проделать то же самое со своей. Мы оба смотрим в зеркало. Она стоит передо мной, пока мы чистим зубы.

– Немного сексуальнее, чем этот наряд, а? – спрашивает Кеннеди с полным ртом.

– О черт, нет. Это… – Я тычу пальцем в ее сторону. – Это пойдет в копилку для вечеров одинокой мужской мастурбации.

Она хихикает, и, клянусь богом, если бы я мог записать этот звук, я бы это сделал.

Оставшиеся две минуты мы молчим. Чистим зубы, как семейная пара, которой мы и притворяемся.

Она улыбается мне всякий раз, когда замечает, что я наблюдаю за ней в отражении. Я придерживаю ее волосы, когда она собирается сплюнуть в раковину, затем наклоняюсь и делаю то же самое.

Я хочу этого. Этих простых, естественных моментов, какие бывают у пар. Но я хочу их только с ней, и чтобы все было по-настоящему.

– Давай спать, – говорит Кеннеди, ставя свою зубную щетку в стакан рядом с моей. – Ты устал.

Я не хотел загадывать, но по дороге сюда был полон надежд, что, попросившись переночевать у меня, Кеннеди имела в виду, что мы будем спать рядом.

Я слишком устал, чтобы изображать мученика сегодня вечером. Я хочу спать в своей постели со своей женой.

Я выхожу следом за ней, выключая за собой свет. Кеннеди забирается под одеяло, ложась с той же стороны, что и в прошлый раз, а я обхожу кровать и встаю рядом.

Возможно, я жду, что она передумает. После всех этих недель сна на полу я жду, что она скажет мне сделать то же самое сегодня.

– Чего ты ждешь? – На ее губах блуждает игривая улыбка. – Ты не собираешься научить меня обниматься или что-то в этом роде?

– Ты бестолочь. Знаешь об этом? – Я забираюсь к ней под одеяло.

– Тебе это нравится.

Кеннеди натягивает одеяло до подбородка. На ее губах сияет улыбка, как будто она в восторге от этой вечеринки с ночевкой. Честно говоря, я тоже.

– Да, – выдыхаю я, опускаясь на подушку и поворачиваясь к ней лицом. – Да.

– Спасибо, что разрешил мне остаться на ночь. После того как мы делили одну комнату в разъездах, мне стало немного одиноко в моей квартире.

– Ты можешь оставаться здесь в любое время, Кен. Ты это знаешь.

– Хорошо.

Я придвигаюсь поближе, переплетая наши ноги.

– Хорошо.

Рука Кеннеди выскальзывает из-под одеяла и обхватывает мое лицо. Она проводит большим пальцем по моей щеке.

– Ты устал.

Я киваю.

– С тобой все будет в порядке? – Ее взгляд скользит по моему лицу в поисках ответа.

– Не знаю, – честно отвечаю я. – Но сейчас мне хорошо.

Она слегка улыбается.

– Тебе когда-нибудь говорили, что ты дамский угодник?

Усмехнувшись, я придвигаюсь и кладу голову ей на плечо. В тот же миг Кеннеди обнимает меня обеими руками, а я обхватываю ее за талию.

– Не думаю, что кто-то еще видел меня с этой стороны, но да. Ты даже не представляешь, насколько.

Наклонившись, она касается губами моих волос.

– Кажется, я потихоньку начинаю это осознавать.

Мы проводим несколько минут в тишине, и я почти засыпаю. Меня охватывает всепоглощающее спокойствие: в этот момент у меня есть все, о чем я когда-либо мечтал.

Но моя тревога вопит во все горло: в том и проблема, что все это временно.

– Кенни, – шепчу я, – ты еще будешь здесь, когда я проснусь?

– Конечно. – Ее голос звучит сонно. – Я никуда не собираюсь уходить.