1. Зависть

Весной 1606 года царь Дмитрий сыграл пышную свадьбу с полячкой Мариной Мнишек. Казалось, новая власть надолго установилась над очумевшей Русью.

Василий Шуйский, честолюбивый боярин, давно подговаривал верных людей сбросить басурманина. Дмитрия, а вернее монаха-расстригу Гришку Отрепьева, убили зверски, отплатив за все издевательства над Московией. Тело проволокли через Спасские ворота на Красную площадь, сняли одежду, несколько дней глумились над телом «царя»: и дудку в рот воткнули, и на распоротый живот пристроили маску потешную, которую готовил «царь» для карнавала.

Бабы ревели и крестились, глядя на непотребство, а людишки сыпали на распухающее тело всякие нечистоты, мазали дегтем. Когда предали земле изувеченное тело Гришки, опять пошли всякие слухи. Мол, бесы ликуют, радуются, что воссоединился с ними «царь». Еще говорили, что тело как ни закапывай все равно на поверхности оказывается, возникает то на кладбище, то у богадельни.

Василий Шуйский, чтоб слухи эти поганые пресечь, повелел тело сжечь и пеплом выстрелить из пушки в сторону Польши, откуда расстрига и пришел на землю русскую. Шуйский стал новым царем, но на том смута не закончилась. Возникали все новые самозванцы, на юг стекался недовольный, лихой народ, зрели восстания и бунты.

Пермяки истово крестились, прося Бога отвести беду от их земель. Внезапно зимой того же пакостного 1606 года стали ходить слухи, что инородцы местные, ногайцы и татары, прознав про смуту великую, решили ясак царю не платить. От невыплаты дани до открытого неповиновения и похода на русские города уже недалеко.

Воевода отправил войска, удалось по-доброму договориться с родами ногайскими – все по-прежнему остается, мягкую рухлядь исправно привозят, и тогда останутся в целости и сохранности с семьями своими и имуществом. Но страх у народа остался. Большого порядка, твердой руки дьяки и подъячие не чуяли над собой, воровали по-страшному, мзду просили немалую, народ скрипел и платил.

* * *

Григорий день и ночь пропадал в кузнице. Август катился к самому концу. Деревня готовилась к страде. Аксинья с Фимкой, не разгибая спин, дергали лён. Пряди его, длинные, крепкие, удались на славу. Солнце выкатилось к полудню, пот стекал градом.

– Ефим, закончишь? – Рыжий парень кивнул. Аксинья не могла нарадоваться на своего помощника. Даже теребление льна, исконно женская работа, не возмущала его. – А я тебя покормлю досыта.

– Иди, – подмигнул Ефим. – Мне миску побольше бери, уханькался.

Аксинья уже открыла дверь и замерла. В трех саженях[61] светловолосый мужик, стащив крышку с колодца, гремел ведром.

– Оставь, не трогай! – подобрав подол, Аксинья побежала к нему.

– Почему запрещаешь? Хочешь, чтобы умер я от жажды? – синие глаза сверкнули насмешкой.

– Плохая вода в колодце этом. Нельзя пить ее. – Два десятка лет назад дочка Гермогена утопла в колодце. С той поры считался он поганым, воду старались не брать. – Подожди, кваса тебе налью.

Незнакомец жадно пил из ковша, влага стекала по его светлой бороде, капала за шиворот, а он довольно жмурился. Теперь Аксинья его разглядела. Огромного роста. Светловолосый, с синими пронзительными глазами. Порты дорогой китайской ткани, рубаха по горловине отделана жемчугом и бирюзой, легкий шелковый опашень с резными пуговицами… Богач.

– Спасибо, чародейка. Твоя доброта сродни твоей красоте. Кто ты?

– Я жена кузнеца… – Аксинья выпрямилась. Нахальный мужик ощупывал ее глазами.

– Сразу видно, непростая баба, – открыто смеялся синеглазый.

– Прощай. – Аксинья ощутила, как щеки наливаются жаром.

– Зовут тебя как, кузнецова жена?

– Без надобности тебе имя мое. – Она хлопнула жалобно скрипнувшей дверью перед его носом.

Вечером Григорий вернулся в избу куда раньше обычного. Взбудораженный, веселый, он хвалился:

– Строганов нанял меня. Оружие, подковы у его людишек, телеги… Работы тьма!

– Какой еще Строганов? Откуда он в наших краях взялся?

– Так в нескольких верстах, под Солью Камской, их городок. Нанял меня Степан, младший сын Максимов.

– Почему же тебя наняли? Город ближе, мастеровых больше.

– Да кто же его знает! Зашел в кузню, посмотрел на работу мою. Понравилось, видно.

– Сегодня он в кузницу приходил?

– Да, с Гермогеном дела у него какие-то. Аксиньяаа!

– Да что ж ты радостный такой?

– А ты не понимаешь? Такую деньгу хорошую мне обещали, женушка! Заживем! Избу расстроим, одежи новой купим, скотины возьмем, девку тебе в помощь! – возбужденно блестя черными глазами, обещал муж.

Аксинья молчала. Дурное предчувствие сжимало сердце стылой волной. Но Григорию она ничего не сказала. Не поверит, будет только хуже.

* * *

Строгановы, ходившие в любимчиках у Бориса Годунова, были не в почете у Дмитрия – не понравилось ему, что владеют они обширными угодьями, новые земли присоединяют при потворстве воевод пермских.

Перед Шуйским, новым царем, Строгановы решили выслужиться. В небольшом шумном становище под Солью Камской готовили обоз с припасами, оружием. Как встанет лед, укатается санная дорога, так строгановские люди отправятся в Москву.

Аксинья теперь нечасто видела своего мужа. Дневал и ночевал он в строгановском лагере. Не желал терять ни минуты драгоценного времени, оплачиваемого нежадным заказчиком по высокой цене.

В один из тех дней, когда в воздухе уже пахло осенью, Степан нагрянул в Еловую. Постучал в знакомую избу. Аксинья наливала важному гостю пенистый напиток, а руки тряслись.

Понятно было, что Степан тщеславный малый. Бабское нутро сразу чуяло в нем погибель. «Не одну девку ты попортил, дружок, ишь как рыщешь глазами», – думала Аксинья.

– Тоскуешь одна, без мужа-то? – оторвавшись от кувшина, Степан смотрел на Аксинью.

– Жажду утолил? – Она оправила убрус, спрятала выбившуюся прядь. – Дел у меня много, некогда с тобой лясы точить.

– Жажду, говоришь, утолил… Нет, горит все, краса моя. Мочи нет.

Синие глаза, не моргающие, упрямые, смотрели на Аксинью. Степан Строганов, низко пригнув голову, вышел из избы. Аксинья долго смотрела ему вслед.

* * *

– Может, не надо. Ну их, копейки эти! Редко я стала тебя видеть, соскучилась вся, – прижалась Аксинья к мужу. – Сколько дней уже не видела.

– Да что ты, голуба. Я пообещал, отказаться не могу. Потерпи ты, скоро закончу работу.

Ночью Григорий старался успокоить жену страстными ласками, а она все томилась, чувствуя, что грядет что-то страшное, неотвратимое.

Опять, как когда-то в пору девичества, мучили ее тревожные сны, не дающие спать. То гонится за Аксиньей с лаем собака, долго гонится, по ночному лесу, она обернется – нет собаки, собирается вернуться – опять собака появляется и оскаливается. «А глаза ведь у собаки синим огнем горят», – ворочалась в полночь Аксинья. То черт ей приснится, старый знакомец, то еще какая муть, и нет рядом мужа, чтобы успокоить, утешить мятущуюся женку.

– Не растаешь на солнце?

Опять он! Аксинья выпрямилась и облизнула капли пота. Крупный лук, выдернутый и уложенный рядами, желтел на грядке.

Степан снял шапку и вытер пот.

– В тенек бы, хозяйка.

Аксинья боялась Степана с его ласковым взглядом, родинкой над губой, вкрадчивым голосом.

– Занята я. Иди ты своей дорогой.

Она готова была уже молить его: оставь в покое!

– Грубая ты, неласковая. Мужу твоему деньги хорошие плачу, а ты грубишь мне.

– Чтоб тебе провалиться, – прошептала она. И услышала, как идущий за ней след в след Строганов хмыкнул в ответ.

Изба встретила прохладой, которую дерево заботливо хранило с ночи. Аксинья впустила назойливого гостя, ополоснула в сенях руки и зашла в избу. После яркого солнца глаза ее ничего не видели в полутьме. Она натолкнулась на какую-то преграду и вскрикнула.

– Дай поцелую. – Его родинка близко, чуть наклони губы – и вот она.

– Окаянный. – Аксинья вывернулась из его рук и побежала к печи. – А этого хочешь? – Сжала в руках кочергу, тяжелую, толстую, сделанную основательным мужем.

– Давай!

Он ухмыльнулся и приблизился к ней, сцепив руки за спиной. Аксинья сжала кочергу крепче.

– А получай! – Она стукнула его по руке.

– Покалечишь, – Он захохотал и выхватил кочергу. Покрутив ее в руках, согнул, кинул в угол и вышел из избы, бросив напоследок:

– Сильная ты женщина. Рука-рученька болит.

Он выслеживал Аксинью, как дичь лесную, как лань, как трепетную косулю. Будь Строганов крестьянином, Аксинья бы в раз пресекла его блудные взгляды. Любой мужик на селе помог бы ей, укоротил блудника. Муж призвал к ответу… Но Строгановы…

– А чегой-то к тебе мужик этот ходит? – Фекла оперлась мощной грудью о забор и уходить не спешила.

– Строганов?

– А, вон даже кто. Я слеповата стала, не вижу ни зги.

– К Григорию заходил.

– Так его ж третий день нет. Фимка от вас не вылазит. Озимые сеять уж скоро…

– Отпущу его сегодня пораньше, Фекла. Не переживай.

Аксинья знала, что разгильдяй Макар и не заметил отсутствия старшего сына. А вот что отвечать на вопросы любопытной соседки, она не знала.

– Ты смотри, Ксинька, хвостом не крути перед чужими мужиками. Муж быстро косы на кулак намотает.

– Ты прости, дел у меня много. – Аксинья быстро ушла в избу, а соседка проводила ее понимающим хмыканьем.

Степан Строганов так и повадился ходить чуть не каждый день в избу кузнеца. Наглый, уверенный в своей неотразимости, он и не задумывался, какие беды это сулит бабе. В Еловой стали поговаривать о том, что купец неравнодушен к Аксинье. Мол, мужа отослал, а сам здесь забавляется с женкой.

– А может, плата идет и за одно дело, кузнечное, и за другое, постельное, – хохотали соседки. – Семейный подряд.

* * *

В промозглый августовский день к Аксинье пришла нежданная гостья. Рыжик обшарила глазами избу. Уселась в красном углу без приглашения. Аксинья мерзла, куталась в цветастый платок, подаренный мужем. В ту памятную ночь, когда сбежала она из-под замка, когда пренебрегла отцовской волей. Платок истрепался, выцвел, но по-прежнему грел плечи хозяйки.

Гостья молчала. Пухлые губы шевелились, пальцы гладили вышивку на широком подоле.

– А платок мой, – сказала Ульяна, – мой.

– Ты о чем, подруга? – Голос дрогнул, изменил Аксинье.

– Какие ж мы подруги-то? Сама подумай. Враги мы с тобой, Аксинья.

– Иди домой, Ульяна. Не хочу я пустые разговоры вести.

– Зря. Я тебе могу много интересного рассказать. Хочешь?

– Нет… – Аксинья встала. Дрожь пробежала по ее узкой спине.

– Бедняжка ты, ни одного детенка. Мужу твоему-то не страшно. Оставил кровинушку…

– Уходи!

– Дура ты… Знахарка, ведунья… А тупее братца скудоумного! Ничего ты не видишь перед носом своим.

Ульяна

Рыжик почти не помнила матери, ее запаха, голоса, ласковых слов. Она надеялась, что рыжеволосый милый лик, который видится ей во снах, – матушка. Побожиться в этом она не смогла бы. Отец не любил разговаривать о Дарье. Суровый мужик считал это баловством.

Пяти лет не было Ульяне, когда осталась она без матери, без ее заботы и тепла. Девочку отдали на воспитание Евсевии, бабке по отцу. Та женщиной была строгой, баловства никакого не допускала и держала внучку в ежовых рукавицах. Так же она строила детей своих, двух дочерей и беспутного Лукьяна. Бабка проводила ночи на коленях перед образами. Она мечтала отдать сына или дочь в монастырь. Дети удались не в нее, были не чужды мирским радостям. Тогда Евсевия стала грезить: мол, внучка, Ульянка станет невестой Христовой. Что с этого бы получилось, неизвестно. Вряд ли что хорошее, учитывая, что Ульянка девкой была шебутной. Проверить это не удалось – бабка умерла во сне.

Ульяна, как и положено, надрывалась от плача во время поминального обряда, а в душе ликовала – наконец-то она будет предоставлена самой себе. Но десятилетке отец хозяйкой избы быть не позволил. Кстати, сдружилась она с соседской Аксиньей и была отдана под пригляд Вороновых.

Для девочки Анна и Василий стали теми родителями, заботливыми, внимательными, мудрыми, которых у нее не было. От всего своего маленького сердца она их полюбила, пыталась стать им дороже Аксиньи.

Но не смогла.

На первом месте для матери и отца всегда была родная дочь. А Рыжик – да, почти родная, забавная, любимая, голосистая. Почти. Когда Аксинья сильно простыла, испуганная Анна проводила ночи напролет у ее постели, не обращая внимания на Ульяну. Девочка это запомнила и возненавидела… Аксинью…

Даже соболек, подаренный отцом, и тот пошел в руки Аксиньи, а хозяйку свою цапнул за палец. Рыжик исхитрилась его приманить на куриную требуху. Тонкая шея в ее сильных пальцах сломалась в раз. Был зверь – и нет его.

Она боялась показать темноту души своей словом или усмешкой, поступком или взглядом, понимала, что ее могут выкинуть из дружной семьи. Так Ульяна, милый Рыжик, с детства освоила искусство притворства. Она могла улыбаться, хвалить, угодничать, в душе желая растерзать, накричать, унизить. Всегда она чувствовала потребность хоть в чем-нибудь да превосходить Оксюшу – в рукоделии ли, в пении, в густоте косы.

Когда Ульяна рано стала округляться, заневестилась, это радовало ее, как ничто другое. Наивная подруга хвалила ее косы, ее пышную стать без всякого злого умысла, а Ульяне виделась в каждом слове зависть – то самое чувство, которым она была полна до краев и не могла расплескать эту полную чашу.

Детские забавы с деревенскими мальчишками стали для Ульяны опять поводом показать свое превосходство, свое безразличие к опасностям. Да и льстило Ульяне безграничное уважение Лешки и Семки. Наглый, острый на язык сын Ермолки-пьяницы дергал Ульяну за косу, совал ей дохлых сверчков за шиворот. За что получал от нее тумаки. И скоро всем стало понятно – пройдет несколько лет, и будет сыграна свадебка. Эти двое друг другу подходили необычайно.

И не стало Лешки. Где-то у обочины государевой дороги закопали его косточки.

С первого взгляда, брошенного на кузнеца, Ульянка поняла, что Григорий – ее судьба. Он вырвет ее из мира нелюбви и пренебрежения, он даст ее томящемуся телу то, что оно так отчаянно просит. Потому Ульяна выспрашивала у Василисы о ночных забавах с мужем, потому хотела понять, что же ее ждет во взрослом мире, в замужестве, в постели с кузнецом.

Ни зазывные взгляды, ни проникновенные песни, ни колыхания пышной груди не помогали. Девка видела, что порой глаза кузнеца с мимолетным интересом скользит по ее пышной фигуре, но взгляд не задерживается.

Ульяна попросила у старой знахарки приворотное зелье. Глафира сначала выспросила: кого приворожить хочет девка, почему да как. И огорошила: «Кузнец не твой суженый. Приворот только погубит его, уморит, а ближе к тебе не сделает». «Знала, старая ведьма, что зреет у Гришки с Аксиньей любовь, потому и встала стражем на пути к моему счастью», – догадалась потом Ульянка.

Чутко следила за каждым взглядом, каждым движением кузнеца и раньше подруги поняла, что он к Аксинье неравнодушен, что не может противиться своему желанию смотреть на ее каштановую головку, касаться ее руки, слышать ее голос, насмешничать над ней.

Страх и ненависть темными змеями сплетались в душе Ульяны. «И здесь она, злодейка, меня опередила», – в бессилии скорчившись в своей темной избе, выла она.

Оставалась одна надежда: заботливая дочь, Аксинья не помыслит о другом мужчине, кроме своего жениха Микитки. И надежда эта рухнула, когда Ульяна, заметив выскользнувшего вечером из избы кузнеца, проследила за ним.

Идя по узкой тропе, Григорий не смотрел по сторонам, иначе увидел бы крадущуюся Ульяну, пышную фигуру которой не могла скрыть молодая листва. С болью смотрела она на подругу и кузнеца, оживленно болтавших на берегу Усолки. Они не целовались, даже близко друг к другу не подходили, но между ними уже протянулась та нить, что связывает любящих людей.

Ульяна наблюдала за подругой, видела, как влажно блестят у той глаза, как порой румянец окрашивает нежный цвет ее лица и ждала… Ждала, когда же подруга признается ей и начнет поверять свои сердечные тайны. Тут бы уж Ульянка нашла, что сказать. К ее удивлению, Аксинья хранила в тайне свидания с Гришей. «Не ждала от нее, стервятницы, такого…Осторожная сучка», – злилась она.

А когда Аксинья засела дома и перестала ходить на свидания, Ульяна выждала день и, подкараулив возвращающегося впотьмах Григория, сказала:

– Утварь прохудилась. Поможешь?

– Да. Завтра заберешь, – сухо ответил кузнец, забрав посуду.

– А угостить меня, Гриша, ничем не хочешь? – осмелилась девка.

– Нет. Не хочу. Уходи.

– А я не уйду, – внезапно обхватила широкую грудь кузнеца Ульянка. – Как ни прогоняй, на пороге лягу, а не уйду.

Ее пышная грудь прижималась к мужской спине, горячая рука прожигала рубаху Григория, и скоро она почувствовала, как быстро заколотилось его сердце, как участилось дыхание. Здоровый мужик не мог не отозваться на открытый призыв. Не тратя времени на объятия, кузнец завалил ее на лавку, потискал, вошел в податливое тело.

Сначала взвизгнув от боли, Ульяна забыла обо всем. Она не ошибалась. Григорий нужен был ей, нужен весь, от крупных его рук, пахнущих железом, до мощной груди и горячих бедер, так тесно прижатых к ней. От боли не осталось и следа, она растворилась в мощном вихре похоти. Самое главное удовольствие приносила мысль: «Я перехитрила Аксинью. Он мой. Он меня полюбит. Не может после такого не полюбить»!

Несколько раз удовлетворил с Ульяной свои плотские желания Григорий в тот вечер. Ульяне стоило усилий сдерживать слезы боли. Ждала она благодарности, ласки, слов хороших, а в ответ получила только:

– Иди домой.

И все.

Еще не раз Ульяна умоляла Григория о милости, прокрадывалась, как кошка, в его избу. Кузнец скоро жалел о содеянном – попалась она ему под разгоряченную руку, вернее сказать, под разгоряченный уд.

– Блуди, Ульянка, с кем другим, я тебе не помощник, – услышала она однажды ночью.

Шли дни, и, когда парень понял, что дала ему Аксинья отворот-поворот, сам нашел Ульяну, проскользнул ночью в ее избу.

– Иди ко мне, я ж знаю, скучала.

– Ничего ты не знаешь. – Ульяна отвернулась, чтобы не увидел парень, какой радостью горят глаза.

– А я тебе платок куплю. Красивый, заморский. С цветами большими, я знаю, тебе такие нравятся. Завтра в город поеду и куплю.

– Гриша, не уходи больше. Не бросай меня.

Он долго терзал ее истомившуюся плоть. А когда семя и злость вышли наружу, Григорий смотрел через мутное окошко на лучину в окне Вороновых. Ульяна видела в его глазах тоску и исходила от злобы – с ней валяется в постели, ее сжимает в руках, а тоскует по проклятой Аксинье.

– Всем хороша ты, загораешься быстро, как сухая трава. Бесстыжая, как продажная девка. Но не люба ты мне, – чуть не с сожалением сказал он ей в одну из таких буйных ночек.

Ульяна предвкушала тот момент, когда расскажет Аксинье про свои шашни с Гришей, как вдруг кузнец проговорил:

– Ты сама ко мне больше не ходи, и к тебе дорожку забуду. Другая мне нужна.

И платок с заморскими цветами так и не подарил.

Часто Ульяна представляла, как затянет ремешок на Аксиньиной тонкой шейке. Или будет держать темную голову под водой, пока тело не обмякнет.

Один раз прокралась она вслед за парочкой, увидела, как кузнец кинул свою рубашку да уронил туда Аксинью. Не выдержав, убежала. Скоро Ульяну стало мутить, набухла грудь, и, наслушавшаяся женских разговоров с детства, она поняла, что понесла. Первой мыслей было пойти к Григорию с новостью. Не решилась рассказать про ребенка. Пыталась вразумить, вернуть, говорила о страсти своей, а получила иное.

Прижав ее к кузне, Григорий тихо и внятно сказал:

– Ты лучше молчи о наших шашнях. Ничего особого у нас с тобой не было. Просто блуд взыграл, его мы с тобой и тешили. Ты в этих делах девка опытная – ничего не потеряла.

«Он даже не заметил, что у меня первым был», – прижгло Ульяну.

– Скажешь что Аксинье, ее родителям, кому в деревне, тебе мало не покажется, – неопределенно пригрозил он, а Ульяна испугалась. Что-то мрачное, жуткое было в его взгляде. Выполнит он свою угрозу, не пожалеет.

Ульяна искала выход из той ловушки, куда угодила, как те лисицы, шкурки которых приносил ее отец Лукьян в охотничий сезон. Не могла ходить к Вороновым, не могла видеть виновницу своего несчастья.

– Хоть топись, – признавалась она себе томительными, душными летними ночами, когда ворочалась на лавке до утра, обливаясь потом и слезами.

Помог случай. Зайца за человека ни александровские, ни еловские девки не считали. А он молча сох по Ульянке. Рыжуха затащила убогого в кусты, и обрадованный парень превратился в мужчину, страстные ласки Ульяны подогревались безнадегой.

Скоро девке стало уже казаться, что сама она выбрала Георгия.

Все забыть, засыпать, закопать. Быть счастливой.

Жених сдувал пылинки с Ульяны, любил без памяти со всем пылом невинного сердца.

Разохоченная рассказом Аксиньи, Рыжик захотела сходить к Глафире, услышать, что все у нее в жизни будет гладко. И опять на те же грабли наступила. Колдунья сначала корила ее, что на чужого мужика девка позарилась, понесла от него, а потом другому подсунуть захотела свой плод.

– Молчи, Ульянка, паскудница такая! Я жениху твоему ничего не скажу, но и ты берегись. Нарушишь свое слово, я и с того света тебя заберу!

Девка замахнулась на бабку, хотела огреть ее чем тяжелым, а Плут набросился на нее и повис на когтях всем своим немалым кошачьим весом. Кровавые отметины он оставил на ее теле от шеи до бедер и, яростно шипя, проводил гостью до крыльца. Ульяна бесславно бежала, слыша злорадный смех знахарки.

Вот так получилось, что подруги вышли замуж в одно время, одна – по любви, другая – скрывая свой грех. И обе любили одного и того же парня – деревенского кузнеца Григория.

Свадьба, горячая любовь мужа на какое-то время отодвинули ненависть к подруге куда-то далеко. Колдунья Глафира стала притяжением ненависти Ульяны. Прийти, задушить, поджечь избу – перебирала она в голове, но кишка была тонка. Случайно поймав за околицей ведьминого кота, она с мстительной радостью задушила его и бросила в лесу.

Аксинья пыталась почаще видеться. Ульяна отговаривалась. Недомогание. То мутит, то спину ломит. Будущий ребенок и холодность Аксиньи в Гришкиной постели стали новым предметом радости Ульяны.

Смерть маленькой дочери, заботы о сыне изменили Ульяну. Ей уже казалось все это давним прошлым, любовь к Грише, ненависть к подруге. Но взгляд Григория опять всколыхнул в ней былое. В один из вечеров, когда Ульяна с мужем пришли к друзьям в гости, кузнец внимательно наблюдал за черноволосым Антоном. Скосив взгляд на Ульяну, Гриша взглядом спросил: «Мой?» «Твой», – блеснули глаза любовницы.

Аксинья детей родить не могла. А Тошка – вот он, любопытный и забавный. Ульяна порой сама сажала сына на плечо к Грише. Наивные, простодушные Заяц и Аксинья не замечали, как они похожи.

Порой Ульяна видела: Анна приглядывается к мальцу. Бабе так и хотелось сказать:

– Да, я родила Григорию сына. Я настоящая баба, а не эта доходная курица!

Настал день торжества Ульяны. Она уже успела разочароваться в слюнявом муже. Он не мог дать ей в постели то, чего любострастница хотела.

Аксинья отходила от очередного выкидыша, и Григорий как миленький пришел в Ульянкину баню. Вспомнили они свою лихую молодость, стискивали друг друга, стонали, выли, рычали, будто волк с волчицей февральским вечером.

– Тебе лучше со мной, чем с ней? – спросила Ульяна. Она развалилась на лавке после очередной схватки, сверкала белой пышностью груди и бедер, бесстыдно расставленных навстречу любовнику.

– В постели ты огонь… Но нутро я в тебе гнилое чую, – сказал кузнец.

– Да и ты не святой.

– И то правда. Я пропащий человек.

Оба понимали: есть в них нечто общее. Зависть и животная страсть, тайны в прошлом и скрытое пренебрежение к людям другой породы. Почти месяц длилось безумие. Они встречались в лесу, в бане, за сараями. Каждый из них боялся, что тайна вылезет наружу и жизнь развалится на куски. Эти мысли будоражили хлеще медовухи.

Ульяна сама не знала, от кого зачала кудрявую, рыжую дочку, но молила всех святых, чтобы она была от Гриши.

– Как Богородица тебя в соляной столб не превратила? Молишь, чтобы дочка от полюбовника, а не мужа была.

– Нет, Гриша. Она мать, меня поймет. Лишь бы губа у дочки не была заячьей.

Потом встречи их сошли на нет. Кузнец боялся потерять жену и вдоволь напился Ульянкиной похоти.

Но Ульяна наблюдала за семьей подруги. Умерла Глафира, меньше стало у Аксиньи защитников. Подругу точил червь: «Расскажи, расскажи, расскажи!» Какой толк от тайного торжества, от того, что у нее ребенок Гришин растет, если Аксинья ничего не знает – не ведает, живет себе в любви мужниной, пустоцвет.

* * *

– Зачем ты мне сейчас это рассказываешь? – Аксинья чувствовала, что злоба подруги придавила к земле. Трудно стало дышать, когда поняла она, кто с ней рядом был с самого детства.

– Захотелось. Знаешь, как мы над вами потешались с Гришкой, ой… Все животики со смеху надорвали! Прямо под носом у вас дела творили. А вы с Зайцем ни сном ни духом!

– А мужа… моего не боишься?

– Так ему скоро не до меня будет, с твоим бы полюбовником разобраться. – Ульяна быстро поднялась и вышла из избы, оставив за собой осколки жизни подруги.

Одного она не сказала. До сих пор Рыжик боялась Гречанку. Вдруг с того света придет?