5. Зима

В тот год рано выпал снег, укутав белым одеялом улицы и дома, деревья и распадки. Василий, сгорбившийся от всех невзгод, поседевший, выглядел глубоким стариком. Каждый день он уходил подальше от родной деревни.

– Сегодня, мать, пойду я к зимовью, вверх по Усолке. Пару недель меня не будет, не теряй. Рядом уже никакой охоты нет, всего зверя повыбили. – Голос его был сухим и безжизненным, вся теплота исчезла.

– Вась, ты там поосторожней, смотри, чтоб чего не случилось. – Вещее сердце Анны сжималось от дурных предчувствий. Понимала: мужа не остановить.

– Может, лучше вам без меня будет, вон как воркуете. Видать, дела свои прелюбодейские вспоминаете…Радуйтесь…

– Ты что ж, Вась? – кричала вслед Анна, но оставалось ей только смотреть вдаль, как сгорбленная фигура мужа в толстом тулупе теряется в снежном лесу.

Василий был счастлив только среди деревьев, подальше от человеческой вони. Петляя по звериным тропам, ощущая заскорузлыми пальцами мех вытащенной из ловушки куницы, он радовался своему охотничьему дару, не пропавшему вместе со здоровьем.

Затопив печку в зимовье, он набрал снега в котелок – сварить немудреной каши. Мороз крепчал. Птицы, нахохлившись, пытались сохранить остатки тепла. Поутру мужик обнаружил возле зимовья следы лисы, кружившей, видно, в поисках пищи.

На следующий день Василий отправился в мелкий лесок, где десяток лет назад охотник брал соболя без особой натуги, а теперь зверя сыскать мог лишь опытный охотник. Падал мелкий снег, завьюжило, идти, несмотря на широкие лыжи, становилось все сложнее. Запыхавшись, с трудом дойдя до зимовья, он скинул тулуп, радуясь долгожданному теплу печки. Подбросив поленьев, стал обдирать перья с пойманного накануне тетерева.

Мясо отливало сизым проблеском, но вываренное в пару раз смененной воде обжигало рот ароматным соком.

За работой Василий задумался в который раз о том, почему все пошло не так, почему налаженная жизнь разбилась, как кувшин, разлетелась на черепки. Вместо того чтобы сидеть с женой, детьми, внуками в родной натопленной избе, он, как неприкаянный, скитается по лесу.

Василий Ворон

Детство свое, родителей помнил он плохо. Да и что там вспоминать, в Казани мыкались по углам, нищенствовали. Отец Василия, хороший в прошлом гончар по прозвищу Ворон, чернявый и узкоглазый, пропил все свое мастерство, потерял его в кабаках за азартными играми.

Вася помнил, что мамка порой отправляла его за отцом. Он пытался увести его оттуда, от карт, от непотребных девок, но получал лишь затрещины. Так и замерз отец, не дойдя до родного закутка.

Мать одна поднимала Васю, хваталась за любую работу, раньше времени постарела от надрыва. Старшую дочь Варвару, высокую, ладную, выдали замуж за торгового человека с далекого Устюга. Иногда с оказией передавала она весточку и небольшой мешочек с копейками, для семьи большое подспорье. Василий сестру свою старшую, зазнайку и гордячку, не любил. Казалось ему, что она нарочно уехала так далеко от бедствующей семьи. Могла бы взять мать и младшего брата в свой большой дом в Великом Устюге.

Десятилетний Васька был отдан в ученики гончару, и мать вздохнула с облегчением. С ней сын стал видеться редко – от зари до заката на ногах, то в мастерской помогал, то гнул спину в хозяйстве гончара. Приходил к матери редко, больше по праздникам. Она и умерла в одиночестве, в предрассветной тишине.

За парнишкой послала соседка. Васька долго глотал слезы над уже обмытой, обряженной во все чистое матерью. Лицо ее прояснилось. Смерть, унеся все невзгоды и терзания, сделала ее молодой, похожей на ту девчонку, что, полная надежд, вышла замуж за чернявого бондаря.

Вася решил, что мастером станет хорошим, выбьется в люди, не будет жить в нужде. Его крупные пальцы на удивление ловко работали с глиной. Из трех учеников мастер хвалил чаще всего Ваську. Упертый, сдержанный, умный паренек был гончару по нраву. Звали его сызмальства Вороном, как и чернявого отца, но парню нравилось. Ворон птица крупная, мудрая, сильная. Ничего против этого прозвища Василий не имел.

К пятнадцати годам он сам – а кто ж еще? – присмотрел себе невесту. Ладная, большеглазая Анна своими озорными взглядами и серебристым смехом давно влекла его: «Вот такая жена мне и нужна». Анна ни минуты сидела без дела, слыла девкой работящей и скромной.

Гончар и Василий пришли сватать Анну. Родители и невеста были согласны, от добра добра не ищут. В пятнадцать лет Василий был уже взрослым, рассудительным мужиком, откладывал деньги на свадьбу. Добрый гончар, зная, что парень сирота, ни матери, ни отца, давал ему лучшие заказы, помогал словом и делом.

За пару недель до свадьбы Анна куда-то пропала. Родители сказали обеспокоенному жениху, что она в сильной горячке. Васю не пускали в дом.

К свадьбе хвороба прошла. Побледневшая, осунувшаяся, она все равно была хороша. Но болезнь не прошла просто так, Анна растеряла где-то свое веселье и озорство. Молодой муж так рад был ночью сжимать ее податливое тело, что старался этого не замечать.

Его тревожили иные мысли: Василий мечтал уехать подальше, к Камень-горам, в привольные земли, еще только обживаемые русским человеком. Болезнь Нюры помешала отправиться в дорогу сразу после свадьбы. Долго она провалялась в горячке, потом выяснилось: ждет ребенка.

Вася был очень рад: не прошло и года после венчания, а появится на свет дитя, которое продолжит род Вороновых. Дочка, болезненная, горластая, выпила много крови матери и отцу. Не чуял в себе любви отцовской Василий, только недоумение: откуда такая кикимора взялась?

С большими тратами и маетой переехали под Соль Камскую, вслед за старшей появились двое сыновей, на радость родителям, крепкие, здоровые. А вторую дочку, появившуюся аккурат под Рождество, Василий решил назвать Анной в честь ненаглядной жены.

Старшая Василиса нянчила братьев и сестру. Отец видел, как она старается, помогает, порой пересиливал себя, гладил ее по жидким волосенкам, сажал на колени. Чувство справедливости в нем проросло глубоко с самых малых лет. Ребенок не виноват в том, что для родителей он стал олицетворением невзгод.

Василий стал тем мастером гончарного дела, каким видел себя в мечтах: его горшки, кувшины, чашки, миски продавались бойко, выручка росла. Дом – полная чаша, жена – красавица, исправно рожающая детей. Даже младший болезненный Федя и тот стал не наказанием, а счастьем для родителей – хороший парень вышел. Младшей дочери Василий отдал самую пылкую свою любовь. Сам не знал он, почему с самого ее рождения умилялся милой девчушкой. А когда она стала подрастать, от отца не отлипала, ходила за ним хвостиком, внимательно слушая каждое сказанное им слово.

У Василия был такой взгляд на жизнь: считал он, что Бог всем дает по заслугам. Грешишь, ведешь неправедную жизнь – накажет, отнимет детей, покалечит, лишит радостей жизненных. А если живешь по уму и сердцу, соблюдаешь все заповеди, делаешь добро людям – наградит хорошей семьей, здоровьем, мастерством.

Знал мужик, что отец Михаил и другие попы с ним бы не сошлись. Того и гляди объявили его рассуждения ересью, непотребством. Библия да проповеди учили, что воздается человеку на том свете. Он о мыслях своих никому особо не говорил, про себя пестовал.

И все у Василия получалось, сходилось с этим раскладом. Сам он не грешил, даже ни разу жене своей не изменил, хотя – Бог видел – искус имелся, и серьезный. Был Вася помоложе – ох вертели перед ним бабы хвостом – не так много было видных мужиков в Еловой:

– Мужа сегодня не будет. Зайди, помочь надо… Я в долгу не останусь.

Особенно Маланья старалась, подмигивала и улыбалась зазывно, ее-то мужик все какой-то вареный, видно, пчелами искусанный. Но Вася терпел, посмотрит-полюбуется на изгибы, через любой сарафан выпирающие, – и к жене домой.

Только один грех мог бы Бог в вину Василию поставить – чревоугодничал он, любил поесть сладко. Стряпала Анна хорошо, не то, что некоторые бабы, за уши не оттащишь от ее запеченного порося. Но надеялся мужик, что это можно простить истовому христианину.

Хитрый, умный, пытающийся разбираться и в тех делах, до которых ему не должно быть никакого дела – как царь правит, куда Россия-матушка катится, – он был наивен, как дитя, в делах житейских, домашних. И обмана не терпел ни от кого, сам был честен и открыт.

Аксинья и ее шашни с кузнецом впервые ударили по Василию. Он заботился о дочке, холил ее, все прихоти исполнял! Она, мерзавка, подвела его, врала, нарушила волю отцовскую, заставила перед Акимом виниться, шею гнуть. А этого Василий ох как не любил!

Аксинье, любимой крохе, он обиду простил, а Григорию не смог. Казалось ему, что этот черный, суровый кузнец сбил с пути его маленькую дочку, ввел в грех. «Родичем теперь стал он, – уговаривал себя Василий. – Надо принять, простить». Но сколько ни виделся с Григорием, так и ощущал в душе черный гнев. Зятя-басурманина винил он и в том, что дочка не может родить ребенка.

После расстроившейся свадьбы Микитки и Аксиньи дела пошли хуже. Ерофеев отомстил – нашел другого гончара. Василию пришлось ходить по лавочникам, ловить ухмылки, соглашаться с невыгодной ценой. Всю жизнь Ворон копил деньгу на старость, и он, чувствуя подкравшуюся осень, проводил в мастерской все меньше времени. Видел он уже, как Федя все возьмет на себя. Но нет! Не суждено было.

Месяц, который унес жизнь любимого сына, лишил зятя, разрушил жизнь дочери… Этот месяц стал для Василия тем рубежом, который разделил жизнь на две части: когда верил он в высшую справедливость, чувствовал, что все на свете устроено правильно и ладно, и вторую, когда ощутил он предательство и Божье, и людское.

Дочь его оказалась прелюбодейкой, изменницей. Неспроста Гришка с топором на Строганова налетел, застав кобеля с простоволосой, взъерошенной Аксиньей, – Василий своими глазами видел.

Долго он молчал, не одну неделю. И сына уж похоронили, а он все думал. И решил для себя, что Аксинья не дочь ему отныне.

Анна перебирала вещи и отыскала внуку Ваське рубашонку Федькину. По бабскому мягкосердечию сохранила она вещицу. Тут Василия и прорвало – последний раз он так горевал над умершей матерью, все тело его сотрясалось от беззвучных рыданий, а Анна гладила его поседевшую голову, шептала что-то утешительное.

Потом сокрушался он, жаловался жене своей:

– Ведь растили Аксинью в праведности, в страхе Божьем, сами пример подавали. Как могла она так?

– Не виновата она. Если виновата, не одна Аксинья, – защищала дочь Анна.

– Она не виновата?! А кто? От мужа таскалась, рога ему наставляла, – горячился отец, растирал грудь. – Никогда я Гришку не любил. Она сама ведь его выбрала, наперекор нам, от Микитки отказалась. Вот и хранить верность надо было до гроба, а не хвостом крутить. И главное – Федя жив бы остался! – голос его сорвался от горечи.

– Узнала, что изменял ей муж с Ульянкой, змеей подколодной, что Тошка Гришкин сын. Недаром так похож на него.

– Это его мужское дело, с какими потаскушками он валяется по сеновалам. А она баба, должна честь свою блюсти. Не может женка такое творить. Вот ты у меня, всю жизнь прожила без всякого греха. Почему дочь твоя так не смогла?

«Дочь твоя… Уж и не его будто дочь Аксинья», – возмутилась про себя Анна. В исконном желании выгородить дитя, защитить его перед всем миром, перед суровым отцом, Анна не выдержала:

– А ты уверен?!

– В чем уверен?

– Что я без единого греха прожила!

– Да… Скажешь нет?

Анна устало вздохнула и поднялась, теперь она делала это медленно. Куда ушла только вся прыть:

– Пойду я поросят кормить, отощали совсем. Не до них было в круговерти горестей.

Василий с того момента, с того разговора не мог успокоиться. Одно крутилось в его голове.

Однажды, выпив сверх меры, он в сенях прижал к стене Анну, грозно нахмурив брови:

– Говори, а то…

Она рассказала ему все, что надо было хранить под семью замками. Усталая, измученная, бездумная, Анна обрушила на седую голову мужа горькую правду.

– Суки вы все! Геенна огненная вас сожги! – в сердцах крикнул Василий и перестал разговаривать и с женой. Не мог он простить ей. Не один десяток лет прошел с тех пор, а обида жгла, будто случилось это вчера.

И сейчас в зимовье опять по-стариковски перебирал Василий прошедшие годы, не мог успокоиться, кляня жену и непокорную дочь.

На печке томился тетерев в старом чугунке, наполняя жилье ароматным запахом. Поставив перед собой чугунок, Василий вглядывался через мутное окошко в зимний лес, медленно жевал мясо.

Ощутив знакомую боль в левом боку, он по привычке затаил дыхание – ожидая, что пройдет она, как проходила обычно. Но боль не уходила, становилась все сильнее, полыхала огнем, поглотившим весь белый свет.

* * *

Больше недели Анна, Аксинья и Софья места себе не находили, дожидаясь Василия. Не выдержали – попросили Зайца и Игната сходить до Верхнего зимовья, проверить, что со старым. К вечеру мужики принесли давно остывшее тело Василия. Он настолько окоченел, сидя за столом, что разогнуть они его не смогли.

В замерзшей земле с трудом выдолбили могилу, схоронили на следующий день под рыдания осиротевшей семьи и тихое бормотание отца Сергия.

– Проклятие какое-то на семье Вороновых, – шептались в толпе, провожавшей в последний путь мужика. – Все мужики мрут! Ты смотри, одни бабы остались.

Впрочем, проклятие терзало не только семью Вороновых и деревню Еловую. Казалось, Бог проклял всю землю русскую. Не мог царь боярский Василий Шуйский навести порядок, пресечь заговоры и бунты. Был царем он никудышным; как ребенок, плясал под дудку бояр.

Беглый холоп Ванька Болотников объявил себя воеводой царя Дмитрия – еще до того, как превратился Гришка Отрепьев в пепел. Теперь же рассылал крамольные грамоты, мутил народ, заявляя, что царь Дмитрий Иоаннович спасся. Войско стекалось к Болотникову, ведясь не столько на слухи о воскрешении Дмитрия, сколь на возможность убивать и грабить богачей. Среди этого войска затерялся рыжий Фимка.

Он, маленький и юркий, быстро выслужился перед Прокопием Ляпуновым, хитроумным рязанцем, и, как чертенок, успевал везде. Фимка вместе с пятитысячным войском вяз в слякоти под Москвой. Когда Прокопий смекнул, что крестьянский вожак долго не протянет, и с верными рязанцами взял сторону Шуйского, Фимка увязался с перебежчиками. Принял боевое крещение, зарубил троих болотниковцев.

Осенью чуть не взяв Москву, Болотников отступил к Туле, где был наголову разбит войсками Шуйского. Коварный боярский царь обещал пощадить холопа, но слова своего не сдержал. Уж больно насолил ему свирепый Болотников. Ефим привез письмецо, после которого главаря бунтовщиков в Каргополе ослепили, а потом утопили в проруби. Пермский паренек крестился, дивился жестокости человеческой и вспоминал с тоской родную деревушку, мать, Аксинью и даже беспутного пьяницу отца.

* * *

Через пару недель после похорон Василия Ворона богатые расписные сани остановились у избы.

– Встречай, матушка, дочь свою, – бросилась в объятия Анны погрузневшая старшая дочка, с трудом выпутавшись из медвежьей шкуры. – Только весть о смерти брата дошла – я в дорогу отправилась. Что с братом случилось?

Анна, с трудом сдерживая слезы, рассказала о второй потере, о том, что глава семьи оставил бренный мир. Василиса слушала и не верила. В маленьких глазах ее отражалось непонимание: отец, крепкий, шумный. И больше нет его? Приняв весть о смерти отца, она осела, как была, посреди избы. На лице ее не было слез, только кривились губы. Тихое подвывание напугало Ваську. Малец свернулся на коленях у матери, вцепился в холодную руку Аксиньи. Они втроем, как мышки, затаились в светлице, боясь предстать пред глазами громкоголосой купчихи, слушали разговор Анны и Василисы.

– Почто беды обрушились на семью? Матушка… Как же так?

– Успокойся, дочка. На все воля…

– Здравствуй, сестра. – Аксинья пересилила себя, вышла из светлицы.

– Аксинька? В гостях что ль?

Младшая окинула ее взглядом, быстро собрала узелок и ушла в свою стылую избу. Видеть шумную, нахальную сестру, слушать ее речи… Лучше с гадюками в одном овраге сидеть.

Анна долго рассказывала своей старшей дочери про все беды, что свершились в их семье за последние месяцы, пыталась смягчить вину младшей дочери.

– И отец… И Федя, горе-то какое! – На глазах Василисы застыли слезы. – Почему ж Аксинькин муж с топором бегал?

– Приревновал ее…

– Вот оно как! Из-за сестрицы-потаскухи я без отца и брата осталась! Я ей сейчас покажу!

– Не покажешь, – спокойно ответила мать. – На ночь оставайся, а следующим днем езжай домой. Слугу твоего мы в клети разместим, не переживай.

– Прогоняешь меня? Не даешь на могилке у брата и отца погоревать?

– Так завтра и погорюешь, с утра. Василиса, знаю я тебя. Нам и так худо, а твоих гневных речей нам не вынести. Познакомься лучше с племянником своим. – Вася из-за угла смотрел на громкую, богато одетую тетку, боясь приблизиться.

– Феденькин, значит. Здравствуй, невестушка, – поздоровалась Василиса с тихо подошедшей Софией. Уставилась жадно на ее родимое пятно. – А у племяша личико чистое, слава тебе, Господи.

Анна вздохнула. Нахальство Василисы не знало границ и раздражало до крайности. Но надо было терпеть и быть благодарной дочери за то, что Василиса нашла время, приехала к матери.

– Прости ты меня, доченька, – решилась она, – если обижала тебя когда-то. Не со зла я, – обняла она пышное дебелое тело старшенькой.

Василиса вытащила пригоршню монет:

– Вот деньги на сорокоуст на упокой. Пусть душа батюшки возрадуется.

Анна проглотила возражение – отцу Сергию в день похорон вручила она узелок, в завещании своем, заверенном солекамским дьяком, Василий писал, что помимо сорокоуста надобно рубль раздать милостыней и в дар александровской церкви рубль. Большие деньги.

Спозаранку Василиса принесла свое грузное тело к избе кузнеца.

– Угости хоть, – без всякого приветствия уселась в красном углу.

Аксинья молча поставила на стол постные щи и каравай хлеба.

– Цветешь все, сестрица. Погубила мужа, брата, отца, любовника… А все девочка девочкой. Как глазами-то своими бесстыжими на людей, на мать смотришь?

– А так и смотрю.

– И стыд глаза не колет? Греховодница. – Старшая сестра смаковала слова. – Родители меня тыркали… Обижали неизвестно за что… С тобой носились, будто с боярыней. А вот ты … Потаскуха! Ты! – Василиса сама себя распаляла.

– Ты бы помолчала, – ответила Аксинья и подняла глаза на сестру. Что-то сильное и уверенное было в ее взгляде. – Сидела бы ты в Великом Устюге со своим мужем толстопузым.

– Что?! – от такой наглости Василиса, хлебавшая суп, подавилась. Налилась краснотой, закашляла долго, утробно. – Да как ты смеешь такое говорить мне, уважаемой купчихе, матери…

– Вот так и смею… Ты-то еще дальше меня ушла, в девках нагуляла. В одном тебе повезло – не узнали родители про грех твой.

– Сдурела что ли?! Вот наградил Бог сестрой! – Василиса плюнула в чашку с супом и, грузно встав из-за стола, покинула избу.

Аксинья невесело усмехнулась – вот где Ульянин длинный язык пригодился. Если б не давняя история, не один еще ушат грязи вылила бы Василиса на нее.

«Велика гордыня Василисина. Давно это было… За соблазнителя своего замуж вышла, а как не хочет, чтобы узнала мать… И деревенские». Больше сестру она не видела, Василиса поплакала на кладбище, попрощалась с отцом и братом и отбыла в свой Великий Устюг.

После того как мать попросила прощения, так душевно говорила, в душе Василисы что-то стало оттаивать. Как в лесном укромном овраге, где холод идет от самой земли, лед тает порой в середине лета, так и сердце ее с самого детства будто заморозилось от родительской нелюбви, потом от паскудного поступка Шиноры.

Ехала она обратно, вспоминала слова греховодницы-сестры. Перебирала их, кусая тонкие губы… Новой коркой льда покрывалась в негодовании ее душа. Столько всего Ксинька натворила. А не рыдала, не просила помощи, хамила. «Отплачу я тебе, сестрица моя младшая, ты не беспокойся». – Ветер пронизывал ее богатую одежду, закручивал поземку.

* * *

– Одно хорошо: отец и сын этого уже не видят, – вздыхала Анна. Замороженной Аксинье не было уже дела ни до чего.

Дом родителей казался осиротелым. Все соседи обходили избу стороной. Двор хирел без должного ухода. Единственная телка отощала. Только старыми запасами семья и спасалась.

София, потеряв любимого мужа, замкнулась, исчезла доброта во взгляде. Стылые, тоскливые дни плавно перетекали в черные ночи, и не было спасения от дурных мыслей. Даже Васька чуял, что беда своим широким крылом обняла семью Вороновых, и присмирел.

Избу свою Аксинья заперла. Не могла она и представить – какого это жить одной. В родительском доме лучше, голоса и суета, детский смех. Игнатка, Гришкин помощник, стал теперь хозяином кузницы. По обычаю избу ему передать следовало, но добрый Игнат на нее не претендовал, обещал:

– Ты, Аксинья, не сомневайся, я тебе помогу, не обижу. Ты в избе живи, мне она без надобности. Мутная у вас с Григорием история вышла, но я знаю, что баба ты хорошая… – Мужик смешался и не знал куда девать глаза.

– Спасибо, Игнат, на добром слове, – чуть не до слез растрогалась Аксинья, которой тяжело было ощущать на себе насмешливые взгляды односельчан, слышать неодобрительный шепот в спину, – семья у вас большая, места не хватает в отцовском доме. Переезжай ты в нашу избу. Что ж она пустая будет стоять…

Часть птицы, корову и телка Аксинья продала в городе, цепных псов отдала Игнату, а верного коня Абдула, молодую телку, с дюжину кур и гусей, поросенка привела с собой:

– Вот, матушка, мое имущество, – устало вздохнула она. Следующим утром, вернувшись с очередной своей ночной гулянки, пришел Уголек, возвестив громким мяуканьем хозяйку, что нашел он ее. Аксинья боялась, что кот не привыкнет к новому месту, потеряется, но Уголек вполне вольготно чувствовал себя в новой избе и приноровился спать под боком у Аксиньи.

Не было теперь лучших друзей, чем Васька и Уголек. Долгими зимними днями и вечерами они носились по избе и представляли собой ощутимую угрозу для кувшинов и мисок – не раз сворачивали они поставец с посудой. И только Анна спасала их обоих от розги в руках Софии.