Глава 18

Времени нет.

Оно сворачивается в кольца, идет по кругу, иногда даже поворачивается вспять, и день, как и положено, сменяется ночью, но, по большому счету, время здесь не существует.

Оно заканчивается сразу же, как только опускается подрагивающая плотной сизой дымкой дверь, и вместе с ним перестает существовать бесконечное число возможностей, перспектив и желаний.

Вошедший за Пелену больше не считается однозначно живым, но еще не относится к мертвым.

За плотной сизой дымкой, что не осязаема при прикосновении, но крепче всякой стали, когда ее пытаются сломать, — свой маленький мир, параллельный привычному. Однообразное существование, в котором вид за окном сменяется по воле Смотрящего.

Материальны люди, слезы, кровь и необходимая мебель, но даже стены иногда движутся, создавая новые пространства и закрывая старые.

Полужизнь — полусмерть.

Теней здесь нет тоже, равно как нет и звуков, кроме собственного голоса.

Единственное исключение, — разговор с заключенными с разрешения Смотрящего, который волен изменять пространство и ощущения, как сочтет нужным, но не может убить, пока действует Договор.

Впрочем, есть множество других способов сделать существование в крошечном иллюзорном пространстве между миром живых и миром мертвых невыносимым.

Пелена — самое сильное и необратимое колдовство, скрепляемое кровью, известное с древности, которым не пользовались с тех пор, как пытки стали вне закона, а возможность пожизненного заключения для убийц и безумцев заменили смертной казнью.

Пелена — это смерть еще при жизни, прошедших сквозь нее больше нет, и каждый раз, заходя за густое, плавящееся марево, Линдси испытывала секундный страх перед гипотетической возможностью не вернуться.

Для нее дверь открывалась в обе стороны, и Смотрящий не мог предать хозяина Договора, но всегда оставалась… случайность.

За Пеленой нет сил и Особенностей, только молчаливые, погребенные заживо в мороке люди.

У двери никого не оказалось, и Батлер, проходя сквозь дымку, приготовилась увидеть нечто, для нее не предназначенное.

Воздух здесь был чистым, даже прозрачным, и яркий солнечный свет, не отличимый от настоящего, проникал даже в широкий коридор, ведущий к гостиной.

Книжный шкаф, шкаф с одеждой, полка, на которой стояло зеркальце и всякие безделушки.

Настоящий уютный дом, в котором тихо и обреченно живут без надежды когда-нибудь выйти наружу.

Ничего этого нет.

Зато у Смотрящего есть вкус и чувство меры. Идеальная охрана для идеальной жертвы.

Двое вампиров, братья-близнецы, выволокли из комнаты тело молодого мужчины, — не первого, кого опоили и привели сюда, чтобы потом вынести труп, который никогда не найдут. Линдси не была в курсе, но предполагала, что подобное может быть.

Один из близнецов поднял голову и поздоровался с ней коротким кивком.

Она посторонилась, чтобы пропустить их, опустила взгляд и увидела на пороге комнаты капли крови.

В коридоре их уже не было, зато в комнате они тянулись тонкой нитью из алых бусин к кушетке, на которой сидел человек. Огромный, мускулистый и широкий в плечах.

С этим человеком не справиться было парой приемов, и потому его волосы в свое время пришлось поджечь.

С тех пор на лице мужчины остались грубые красные шрамы, голова была выбрита почти полностью, только на затылке остались волосы, которые, тем не менее, продолжали расти, и теперь были собраны в тонкий высокий хвост.

Увидев ее, он ухмыльнулся зло и понимающе, и провел ладонью по подбородку, вытирая кровь.

— Привет, Майк.

Линдси знала, что ей не ответят, — на Ровене лежала печать молчания, ненадолго снять которую мог только Смотрящий. Его могли слышать те, кто жил вместе с ним, но возможность обмолвиться хоть парой слов с живым была отнята у него навсегда.

Батлер просто не хотела слышать только тишину, но своим правом на короткий разговор с этим существом она до сих пор ни разу не воспользовалась.

Людоед отвернулся к раздернутому окну, прищурился, глядя на искусственно созданное солнце.

Линдси продолжала стоять, спокойная и равнодушная. Она знала, на что подписывалась, заключая эту сделку. Однако злость, горечь и отвращение становилось парадоксально проще давить здесь, каждый раз во время редких визитов наблюдая, как гаснет в темных глазах огонек, который сиял так ярко в ту ночь, когда Ровен смеялся ей в лицо, омерзительно кривя окровавленные губы.

Лишенный свободы и голоса, изуродованный Ровен все еще оставался достаточно разумен, чтобы осознавать свое положение.

И свое неоспоримое преимущество, если на то пошло.

Сочтя, что посмотрела достаточно, Батлер повернулась и вышла, снова пересекла коридор, направляясь в спальню. Она знала наверняка, что он за ней не пойдет.

— Здравствуй, Линдси.

Гвен вышла ей навстречу, осознанно или нет задерживая на пороге, и даже помня, что сюда нельзя нести чувства, она на секунду захлебнулась тем, что поднялось изнутри, заставляя забыть и об оставшейся за порогом реальности, и о Ровене.

Длинное, наглухо застегнутое платье грязно-розового цвета, бесцветный голос, опущенные глаза. Даже бывшие некогда светлыми волосы теперь приобрели непонятный землистый оттенок.

— Привет, Гвен. Как ты?

— Прекрасно, — такой же равнодушный ответ, сцепленные у живота руки.

В своем безумии она стала похожей на тень больше, чем что-либо из того, что Линдси видела. Доверяй она Смотрящему чуть меньше, усомнилась бы, Гвен ли перед ней вообще.

Но детектив Батлер точно знала, что это была она.

Не знала только, что может и должна сказать ей теперь.

Гвен пришла добровольно, её нельзя было звать назад или увести силой.

И Линдси отошла, прекрасно понимая, что еще успеет раскаяться в собственном малодушии…

Впрочем, не в чем тут каяться. Гвен вряд ли различала изменения, она ведь прекрасно знала и о том, что с ней будет дальше. Еще больше посереет кожа, круги под глазами станут темнее и шире, губы сделаются совсем белыми, ярче проступит синева. Она определенно проживет меньше, чем Ровен, и уже точно не переживет саму Линдси.

Но было еще кое-что… кое-кто, кого она должна была увидеть. О чем должна была узнать. Хотя бы потому что с правдой, которую видела собственными глазами, чуть легче смириться, факты не оставляют выбора.

На второй, — маленькой, — кроватке, стоящей возле супружеской постели, под одеялом шевелилось нечто, и секунду поколебавшись, Линдси откинула край.

Трое крошечных детенышей с острыми ушками, почему-то похожие на волчат, копошились, таращили бессмысленные глазки, и Батлер поняла, что совсем скоро ее вывернет от ужаса, отвращения и отчаяния.

— Линдс, — Тара лишь обозначила свое присутствие, замерев на пороге, и она обернулась.

Гвен стояла там же, где встретила ее, — бледные руки сцеплены, равнодушный взгляд уставлен в пол.

Услышав Тару, она вскинула голову, глядя с надеждой и вопросительно.

Закончил ли Майк?

Все ли с ним в порядке?

И самый несмелый, самый важный вопрос, — скоро ли Линдси уйдет?

Им нечего было сказать друг другу. Слишком далеко это было для нее, а Линдси уже сказала однажды, как сильно ее любит, как бесконечно ей жаль.

Сказала, провожая ее.

Не осталось больше ничего, что можно было бы выразить словами.

Она отошла от кроватки, чтобы никого не нервировать, но накрывать детенышей одеялом не стала, не смогла себя заставить.

— Привет, — она встала так, чтобы Тара оставалась между ней и Гвен.

Та подняла на нее все тот же заинтересованный, но не тяжёлый — такой же, как в комнате отдыха в морге, — взгляд, а потом взяла под руку и вывела в коридор. Вернулась, что-то зашептала на ухо Гвен, погладила ее плечо, и вскоре та успокоилась, пошла к колыбели.

Тара вышла из комнаты, кивком указала Линдси на дверь и пошла с ней, проводя мимо третьей комнаты.

Батлер все же успела поймать печальный, исполненный больной, сломанной благодарности взгляд старшей миссис Ровен, а потом плотная сизая дымка на входе стала тоньше, пропуская их, и тут же сомкнулись за их спинами.

Обычная комната в обычном доме.

Один из близнецов, Линдси не знала точно, кто именно, расположился на диване у противоположной стены.

— Пойдем в кухню, — Тара не дала ей ни заговорить, ни обернуться, пользуясь правом командовать здесь, с которым детектив не посмеет поспорить.

В кухне Линдси закурила, с силой потерла лицо ладонями.

— Почему их трое?

— Я не знаю, — Тара села, положив локоть на стол и разглядывая ее внимательно, словно пыталась что-то прочитать. — Может быть, дело в нем. Возможно, какие-то ее особенности, которые не успели проявиться. Мы никогда не узнаем, Линдс.

— Как она будет с ними? — та присела на подоконник, наконец, позволив себе почувствовать отвратительную слабость.

— Пока он силен, и пока они спят вместе, у нее хватит сил.

Ответ Линдси предпочла выслушать краем уха.

Тара будто чего-то от нее ждала, и Батлер тяжело и устало вздохнула, поняв, чего именно.

— Я не собираюсь устраивать тебе разборки за то, что ты кормишь его живым мясом.

— Мы это не оговаривали, — в ее тоне, впрочем, не было и тени раскаяния.

— Но это нужно Гвен, — Линдси открыла воду и затушила под ней оставшуюся половину сигареты. — Ты Смотрящая, Тара. Делай, как считаешь возможным.

Тара же подождала еще немного, оставляя ей возможность продолжить, а потом встала и подошла ближе, погладила ее по голове, как будто детектив Батлер была маленькой девочкой.

— Насчет привета в прошлый раз обманула?

— Нет. Она любит его, Линдс. Она ждала этих детей. И она скучает по тебе, перед тобой ей очень стыдно. Но свой выбор вы обе сделали.

— Как вообще можно это любить?..

— А как ты могла захотеть Покойника? — ее улыбка вышла одновременно скупой и нежной. — Ты ведь не обманывалась на его счет только потому, что он умён и красив.

— Это другое.

Тара не ответила, не стала спорить, только погладила снова.

— Пойди расслабься. Не хочу, чтобы тебе сорвало резьбу в самый неподходящий момент.

— А пока я буду расслабляться, выпотрошат еще кого-нибудь? — Линдси перехватила её запястье, не отталкивая, но неосознанно ища контакта с кем-то живым… или хотя бы с не-мертвым.

Тара мягко высвободила кисть.

— Твоя трезвость на сегодня не спасет ни одной жизни. А в случае чего Эдвин тебя прикроет.