Глава 25

Когда она вышла из дома, Валентин курил, стоя возле машины.

— Все слышал?

Маршалл кивнул, резко, коротко, нервно. К детективу он не повернулся, смотрел себе под ноги, делая частые, злые затяжки.

— Что случилось? — закурить самой хотелось почти нестерпимо, но Линдси помедлила.

Что-то было не так, но едва ли Маршалла могло так напугать увиденное.

— Сколько миссис Ровен лет? — голос Вэла прозвучал глухо, как если бы он изо всех сил старался сдержаться. — Семьдесят шесть?

Вот оно что.

Линдси все же вытащила сигареты и присела на капот.

У Валентина была собственная бабушка. Другая, посторонняя старая женщина в инвалидном кресле над тремя младенцами, лишь отдаленно похожими на людей, могла навести на ненужные ассоциации.

— У нее никого не осталось, кроме него, Тино. А его нельзя было оставлять на свободе.

— И ты считаешь, что это дало тебе право наказывать ее за то, что она плохо воспитала внука? — Вэл развернулся, отшвырнув сигарету. — Наказывать Гвен за то, что выбрала не того парня? Или за то, что она не оправдала твоих надежд, когда не справилась? Думаешь, за все, что он сделал, смерти ему будет мало? Пусть лучше так, — живет для того, чтобы жрать куски мяса, которые из милости кинет ему Тара, и помнить, что она делает это по одной простой причине — потому, что иначе Гвен и дети не выживут?

— Я объяснила…

— Ты объяснила себе! И все это — полное дерьмо, в которое ты сама не веришь! Такие, как ты, не ломаются. Кого бы им ни пришлось похоронить. Ты, черт возьми, и так ее хоронишь! Смотришь на то, во что она превращается только потому, что вы с ним никак не можете решить, кто прав.

Он остановился, услышав внезапно, что начал орать.

— Мертвецы должны лежать в могиле, Линдси. Ровен животное, все его чувства на уровне инстинктов, а сознание как у долбанного хомяка. Нельзя заводить таких питомцев, — договорил он уже тише, и снова принялся разглядывать землю.

Линдси молчала долго. После нахмурилась и провела пальцем над верхней губой Валентина.

— У тебя кровь.

Удивленно замерший от этого прикосновения Вэл, не веря, дотронулся сам.

Крупные алые капли срывались с носа, пачкая лицо и одежду.

— Черт… — держа руку возле лица, свободной он достал из кармана аккуратно сложенный платок и опустил голову ниже.

Волосы упали на лицо так, что было не увидеть глаз, и на этот раз Вэл их не убирал, а Батлер стояла так же близко, словно чего-то еще от него ждала. А потом протянула руку и крепко взяла за подбородок, заставляя поднять лицо.

— Игры с откровенностью имеют свойство хреново заканчиваться, мистер Маршалл.

Валентину показалось, что сердце пропустило удар. Голова покруживалась, то ли после визита за Пелену, то ли потому, что взгляд у нее сейчас был нехороший. Пламя в зрачках не вспыхнуло, только наметилось искоркой, но и этого было достаточно, чтобы понять, насколько Линдси зла.

Как был бы зол любой, кто вывернулся перед другим человеком наизнанку, а в ответ услышал лишь половину обещанной правды.

Вэл качнул головой, освобождаясь от неожиданного крепкого, не по-женски сильного и даже отчасти унизительного захвата.

Ограничиться безопасным «Что ты хочешь от меня услышать» или «Я сказал тебе все» лучше было даже не пытаться.

— Я был дома, — для того, чтобы посмотреть ей в лицо, пришлось высоко поднять голову. — Когда спустился на шум, отец рвал сам себя, пытался добраться до сердца. То, что я тогда убил, уже не было моей семьей.

— Что еще? — глаза у Маршалла были больные, в уголках наметилось подобие морщинок, но жалеть его Линдси не собиралась.

Он все-таки отвернулся.

Кровь остановилась, и Валентин убрал платок обратно в карман, свернув пополам. Потом провел ладонями по волосам, поднимая их так, чтобы стало видно лицо, и что-то в нем показалось Линдси неправильным, будто ненастоящим.

— Я не старею, — выждав и позволив ей рассмотреть как следует, Валентин опустил руки. — Знаешь, как бывает, когда твое тело срабатывает проводником для разряда тока огромной мощности? Это будто выжигает тебя изнутри. А потом — такой же сильный откат, от которого поднимается даже чертов дохлый кот. И ты возвращаешься, приходишь в себя в луже чужой крови, не можешь ни встать, ни пошевелиться, барахтаешься в этом, и первое что понимаешь: возвращаться еще страшнее, чем умирать.

— Клиническая смерть? — огонек в ее глазах вспыхнул ярче, когда злость сменилась удивлением, какого Батлер за собой и не помнила. — Это же…

— О нет, вполне настоящая, — Валентин вдруг улыбнулся, словно получив подтверждение своей теории. — Слишком сильные потоки энергии, которыми выбрасывает за грань. И знаешь, что я там видел? — он указал рукой на дом. — Вот это. Там не созданная с помощью магии комнатка, Линдси, это Ад. Те, кому там не место, однажды свихнутся, а он не остановится. Будет продолжать жрать и поддерживать в ней жизнь. А ты не можешь отдать приказ убить из жалости, потому что Договор составлен иначе, Эдвин не хочет твоей крови.

— Потому что моя кровь его запросто убьет, — она развернулась в том направлении,куда он указал, и ответила немного рассеянно.

Словно только этого и дожидавшаяся Тара появилась на пороге.

— Закончили?

Что-то в ее облике показалось знакомым, а потом Валентин вспомнил. Эту же ветровку с глубоким капюшоном он видел на Эдвине на месте двойного убийства.

— Тогда зайдите в дом. Кому-то надо умыться.

Проходя мимо нее, Линдси задержалась, ловя взгляд.

Разумеется, слышала.

Разумеется, будет молчать.

Смывая в ванной кровь, Валентин старался не слушать звенящую тишину и думал, что все слишком серьезно.

Есть вещи, о которых никто не должен знать. Как минимум, потому что рассказать — значит расписаться в собственном уродстве.

Тот след на нем, который Покойник изначально принял за отпечаток чужих смертей, был отпечатком смерти его собственной.

И как так, черт возьми, только угораздило, — оказаться на таком деле в связке с детективом которая, — шутка ли! — сознательно платит отведенным ей на жизнь временем на поддержание жизни убийцы. Впрочем, для Линдси еще можно найти варианты.