Глава 32

Дождь все-таки пошел, упал с неба плотной серой стеной, оглушительно застучал по подоконнику. Или это так сильно колотилось сердце, — окончательно потерявшись во времени и пространстве, было уже не понять. Задыхающаяся раскаленным воздухом Линдси все еще пыталась удержать ритм верхом на чужих бедрах. Взмокшие волосы прилипали к вискам, каждое движение внутри отдавалось в голове яркой вспышкой.

С тех пор, как несколькими часами раньше Маршалл затащил ее в спальню, не стало ничего: ни смерти, ни крови, ни опасных ритуалов.

В тот момент, когда он оказался сверху, в ее глазах вспыхнуло чистое и ровное пламя, которое не гасло до сих пор. Оно прокатывалось под кожей, туманя голову, заставляя ловить каждый судорожный вздох, собирать с чужих губ своими, кусая и снова зацеловывая эти укусы.

Очень быстро Валентин перестал сдерживаться, еще раньше забыл, что должен был что-то там такое контролировать.

Он до неприличия хорошо знал, что делал, или интуитивно угадывал, где и когда нужно просто целовать, а когда сжать до боли, лишая возможности двигаться.

Все мысли, чувства и желания Валентина сконцентрировались в одном единственном «хочу». Все было, и было лучше, чем он себе представлял.

В первый заход он взял детектива Батлер сзади, и был еще осторожен, почти болезненно нежен, поглаживая спину, давая расслабиться и привыкнуть, осыпал короткими поцелуями плечи и никуда не спешил.

А потом эта замешанная на заботе неспешность стала слишком мучительной, и Линдси с частыми низкими стонами начала двигаться сама, настаивая, требуя, наконец, умоляя, чтобы после развернуться, до боли сжать его бедра коленями, заставляя навалиться сверху.

Отвыкшее от таких нагрузок тело уже начинало болеть, но этой боли Вэл не чувствовал, в начале мучительно медленно опускаясь сверху, потом срываясь в бешеный хаотичный ритм, словно подпитываясь чужим тяжелым дыханием, влажной разогретой кожей под ладонями.

Теперь Линдси словно добирала свое, и на третьем круге он просто не мешал. Лишь иногда подавался навстречу, чтобы в самый неожиданный для нее момент выбить новый стон, хриплый почти-вскрик, при звуке которого у неё самой вспыхивали щеки.

Дикий контраст смущения с почти что вседозволенностью вышибал дух, почти лишал воли, подчиняя каждое действие, каждый вздох единственному желанию — получить по максимуму, заставить испытать нечто такое, о чем раньше даже не догадывалась.

Волосы Линдси, из которых Вэл, едва ему позволили развернуться в прихожей, первым делом вытащил резинку, разметались по подушке. Она смотрела на него пылающим в буквальном смысле взглядом из-под ресниц, и буквально плавилась изнутри. Маршалл мог заинтриговать или напугать в два счета, сейчас же он по-настоящему завораживал. Слишком открытый, слишком требовательный и ласковый.

С ним действительно нельзя было трахаться, не сейчас. Можно было только любить. Мучить тягучими чувственными ласками, заставляя срываться, низко и протяжно скулить, ловя губами воздух.

Мутный, шальной, взгляд, дрожащие пальцы, едва ли не жалобное, слившееся в один звук «еще, еще, еще…», перемежаемое хриплыми, беспомощными ругательствами, — все это оказалось неописуемо, сильно, на грани допустимого.

На все, что Валентину приходило в голову с ней сделать, она отзывалась так, словно никто раньше ее не трогал, и это выбрасывало за грань ничуть не хуже простых и понятных физических ощущений, заставляло забыться, окончательно сорваться в не менее новое ощущение, — «мое».

Чтобы после заходиться от восторга, от того, что каждый раз, как только склоняешься ниже, он безотчетно ловит губами кончики волос.

Вэл получил все, что хотел, и даже немного больше. Уже после, лениво лежа рядом и изучая губами спину, каждый грубый рубец, каждый крошечный шрамик. Сейчас — плечи. Все, что ниже, он уже рассмотрел и потрогал за ночь, поставил языком и губами свою метку.

В этом Линдси ему точно так же не мешала, лениво, и в то же время, пугающе четко осознавая, что буквально млеет. Она не страдала комплексами и не стеснялась раздеваться, но никому прежде не приходило в голову целовать ее шрамы.

Наконец, когда усталость стала доходить, Тино просто лег рядом, прижавшись щекой чуть выше лопаток, и она развернулась, чтобы осторожно прислониться виском к его виску.

Много чего хотелось сказать, — пошутить, смутить, восхититься, — и ни на что не было сил. Поэтому она просто погладила влажные волосы, пропустила между пальцами седую прядь.

— Что? — Вэл поднял голову, посмотрел довольно и пьяно.

— Ничего, — пальцы двинулись дальше, по затылку. — Ты давно один?

— Скорее, давно не было так, — он хмыкнул и приподнялся на локте, но не отодвинулся и не отвернулся. — Редко можно так довериться с моими… талантами.

— А мне можно? — она снова погладила его по волосам, потом костяшками пальцев по скуле.

— Ты бы справилась, — Маршалл хмыкнул с таким самодовольством, что она почти рассмеялась сама.

Раньше Вэл не видел, чтобы она так улыбалась. Расслабилась, подпустила, и ничуть об этом не жалеет.

Он потянулся и потерся щекой о её подбородок, ладонью скользнул по ребрам.

— Черт… Кажется, я бы с тебя сутками не слезал…

— И что мешает? — Линдси вскинула бровь, копируя его вчерашний тон, и он едва не задохнулся.

Она потянулась, чтобы провести кончиком языка по его губам, и в результате поцеловала глубоко и вдумчиво.

За время поцелуя Валентин успел увлечься, податься к ней всем своим существом и обрести равновесие.

Подумал, что у Линдси-чертовой-Батлер даже такая элементарная вещь, как поцелуй, не бывает просто так, — со смыслом, с интонацией. Одним и тем же действием она умудрилась и заставить раствориться в себе, забыв обо всем на свете, и снова вернуть к реальности. И едва ли сама об этом знала.

— Линдс, кто она?

— Кто? — пальцы так и остались у него в волосах, гладили, лениво перебирали.

— Наша убийца, — он снова приподнялся на локте, теперь глядя уже не только сыто, но одновременно и испытующе. — Ты сказала, что не станешь спать со мной, пока не закроешь дело. А теперь приехала. Значит, ты ее нашла.

Линдси снова ему улыбнулась, вроде бы нежно, но теперь уже так, что у Валентина тяжело и болезненно заныло в груди.

— Я расскажу тебе утром, — она сильнее сжала мягкие, уже почти высохшие пряди. — Но не сейчас, хорошо?

Ничего, в общем-то, такого, только Валентин не сразу вспомнил, что нужно сделать для того, чтобы заговорить.

— Конечно.

Или говорить не следовало вовсе, а гораздо уместнее было опуститься ниже, провести губами по груди, попутно приласкать языком сосок.

И подавиться всеми своими вопросами, потому что запоздало пришло осознание, — Линдси занималась любовью так, будто ей хотелось сдохнуть. Что бы она там ни узнала, это подождет до завтра.

— Тино, — Батлер снова легонько потянула его за волосы, и Валентин поднял взгляд.

— Скажешь, что не нужно тебя жалеть?

— А ты собрался? — ладонь снова опустилась на шею, вызывая волну почти противоестественной дрожи. — Весьма оригинально для парня, у которого встает на шрамы.

— Сука ты, Батлер, — Вэл ткнулся ей в шею и на всякий случай прикрыл глаза.

Все касательно того, что так нельзя, он себе уже сказал. Полегчало ли? Как видно, не очень.

Линдси хрипло рассмеялась, — горло предсказуемо саднило, — и обняла крепче, чем обычно бывает… после.