Глава 37. Обречён потерять тебя

Стена ливня мешала нормально рассмотреть раскинувшийся за окном сад и погрузила весь особняк Боярышниковых в тихий безмолвный полумрак. Из-за этого обстановка вокруг стала совершенно безликой, словно кто-то превратил уютный дом в мертвый музей всякого исторического хлама.

Потому кусочек зелени посреди такой серой массы был просто необходимым. Иногда Милана гуляла в саду, когда ей становилось особенно одиноко. Вот как сегодня. В такую хмурую и унылую погоду хорошо себя чувствовали разве что дождевые черви на асфальте. И то до момента, пока на них кто-нибудь не наступал.

— Милана Глебовна, он снова пришел, — едва управляющая произнесла эти слова, пальцы соскользнули с гладких клавиш фортепиано.

Изящная соната Бетховена сбилась с ритма, а сама Милана застыла фарфоровой статуей за блестящим инструментом. Ни вздоха, ни звука не вырвалось из нее, вопреки ожиданиям присутствующей в гостиной матери. Илона Боярышникова захлопала рядом наращенных ресниц, вздохнула и пригубила коньяк из чайной чашки.

Раз двадцатый за день.

— Дорогая, может, вызвать полицию? — она сморщила ровный носик и сразу же проверила свой внешний вид в отражении.

Милана вдруг подумала с равнодушием: сколько времени протянет мать, если отобрать у нее алкоголь и салоны красоты? Наверное, немного. Каждый новый поход к косметологу заканчивался очередным поправлением дефектов внешности. Такое ощущение, что их с каждым днем становилось все больше.

— Никого не нужно звать, — тихо ответила Милана управляющей и продолжила играть. — Он скоро уйдет. Игнорируйте его, Ангелина Ивановна.

— Две недели приезжает, — неуверенно произнесла она. — Машину ставит у ворот, парней достает. Знаете, думаю, вам надо…

Чистая высокая нота скакнула всего на полтона, но этого оказалось достаточно, чтобы Илона громко фыркнула. Она даже лоб наморщила в попытке понять, почему ей не понравилось исполнение. Собственно, Милана тоже расстроилась. Вбитые в голову догмы идеальности нарушились всего одним предложением Ангелины Ивановны. А еще растревожили глубоко зарытые страхи и глупые надежды, которые Боярышникова давно научилась тщательно прятать от семьи.

— Мне ничего не нужно. Если понадобитесь, мы позовем, — холодно ответила Милана, резко ударяя по ноте «ля» от досады.

Единственный момент, когда она позволила себе выпустить эмоции наружу. В остальном же Боярышникова продолжала держать марку: ровная спина, расправленные плечи. Бледно-розовое платье прямого кроя, высокий пучок без единой лишней волосинки и легкий дневной макияж. Под тонким слоем многофункционального крема прятались неестественная бледность кожи и темные круги под глазами от бесконечных бессонных ночей.

Сложнее всего было придать голубым глазам живости, но в них все равно никто никогда не смотрел. Главное, что внешне Милана напоминала настоящую куклу «Барби» из детского магазина. Они могли двигаться, говорить, шутить и даже превращались в лучших подружек маленьких девочек. Но, в отличие от живых людей, они никогда не имели своего мнения.

Вот и Милана тоже.

— Нахал, — дернула плечом Илона. — Уже сколько раз прогоняли, все равно приезжает. Поражаюсь такой наглости.

В голосе матери Миланы послышались нотки зависти. Ничего удивительного, ведь у нее-то смелости не хватало даже на то, чтобы противостоять собственному мужу. Приходилось постоянно прятать синяки под аптечными гелями, надевать широкие браслеты там, где алели следы от мужских пальцев, и напиваться вечерами до потери сознания. Дабы забыться в очередном беспокойном сне, пока Глеб Боярышников вновь не вспоминал о «любимой» женушке, на которой в последнее время он отыгрывался за неудачи все чаще.

Дочь Глеб не трогал, даже не подходил к ней. Редкие встречи за обедом и семейными завтраками с ужинами практически не считались. Там они едва ли говорили друг другу больше трех слов в час. Милана не знала, почему отец ее избегает: то ли боялся последствий возможного скандала, то ли опасался ее влиятельных друзей. Ведь ни с Владом Радовым, ни с Алисой, ни с Настей Канарейкиными она общаться не прекратила. Глеб мог надавить и немного урезать количество их встреч при помощи шантажа. Но контроля над Миланой у него не было.

— Скоро уйдет, — повторила Боярышникова скорее для себя, чем для матери.

Взгляд рассеянно скользнул по черно-белым клавишам. Вот уже две недели Антон Канарейкин начал внезапно осаждать особняк Боярышниковых. Несколько раз он пытался поговорить с Миланой, но той удавалось избегать разговора до поры до времени.

Антон не сдался и предпринял попытку взять эту крепость штурмом: приезжал каждое утро и ждал в машине. Сколько бы охрана ни делала предупреждений, он все равно упрямо требовал встречи. Такое поведение взбудоражило немногочисленную прислугу Боярышниковых. Горничные с восторгом перешептывались на кухне, даже управляющая периодически томно вздыхала у забора и бросала укоризненные взгляды в сторону хозяйки. Да что там, если собственная мать Миланы находила эту ситуацию до жути романтичной.

Вот только самой Боярышниковой было все равно. Сидит под дождем? Пусть. Сколько раз сама Милана точно так же ждала Антона у подъезда или ресторана, пока он развлекался на стороне. Иногда она правда чувствовала себя собачкой: брошенной и потерянной. Когда Канарейкину хотелось поиграть, он звал ее к себе и трепал между ушами за безвозмездную преданность. Но как только на горизонте маячило новое увлечение — Милана вновь получала пинок.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

«Нет. Мне плевать на нее. Вообще ничего к ней не чувствую».

Это правда, Антон действительно не любил ее. Может быть, Милана ему немного нравилась, устраивала в постели и радовала глаз. Всегда веселая, непринужденная и без истерик — удобная подружка для встреч между очередными отношениями. Вот кем была Боярышникова для Антона. Все пять лет в роли домашнего щенка на поводке, которого можно беспрестанно дергать за ошейник.

Антон Канарейкин: «Пожалуйста, давай поговорим. Я должен сказать тебе правду».

Очередное сообщение всплыло на цифровом экране, но Милана не обратила на него внимания. Пока Илона рассуждала о том, сколько ей еще надо сбросить килограмм до идеального веса, Боярышникова старательно выбивала из фортепиано все новые и новые звуки.

— Дорогая, — наморщила лоб Илона, — прошу, играй чище.

— Конечно, мама, — равнодушно ответила Милана.

Антон Канарейкин: «Мила, прекрати. Та переписка просто фейк. Ты же не веришь, что я послал ее?».

Конечно, самый обычный развод для того, чтобы вывести Боярышникову на эмоции. Она в этом нисколько не сомневалась, ведь Антон совсем не дурак. Он бы никогда не перепутал чаты, даже из желания сделать Милане больно по какой-нибудь нелепой причине. Канарейкин мог быть каким угодно человеком, но не жестоким моральным уродом.

Впрочем, кто бы ни послал те скрины, Боярышникова была ему от души благодарна.

Антон ведь никогда не любил ее по-настоящему. Милана сама навязалась ему на шею в первый день их знакомства. Потащила в постель, бегала хвостом, преданно смотрела в глаза и пыталась стать больше, чем разовой подружкой на ночь. Наивные мечты, щедро сдобренные примерами Насти и Алисы, подтолкнули к решительным действиям.

Милана думала, что если покажет Антону свой мир, он обязательно проникнется. Или будет самой лучшей и правильной девочкой, тогда тоже заслужит крохотную толику счастья. Однако любовь нельзя заслужить хорошими оценками, волонтерской работой и прекрасным воспитанием. Боярышникова знала это как никто. Всю жизнь гонялась вначале за родителями, а потом за Антоном. И от всех ждала ответных чувств.

Вот же дура. Глупая маленькая корги.

Антон Канарейкин: «Я сейчас выйду под ливень и буду орать у ворот, пока не заболею. Потом умру и буду приходить к тебе в снах».

Почему-то Милана нисколько не сомневалась в его угрозах. Дернув плечом, она резко захлопнула крышку фортепиано и поднялась со стульчика. Каблуки домашних туфель мгновенно увязли в густом ворсе персидского ковра. Удивленная Илона приподняла брови, стоило дочери резко схватить сумочку и направиться к выходу из гостиной.

— Ты куда? — послышался робкий вопрос. Иногда мать боялась перечить Милане. Особенно когда чувствовала резкую смену настроения.

— В торговый центр, — бросила Боярышникова. — Заодно избавлюсь от нашего гостя.

— Может, не стоит быть такой категоричной? — неуверенно произнесла Илона, но ответа так и не последовало.

Из-за сильных дождей дорожку к воротам немного размыло. Грязь мгновенно налипала на каблуки осенних ботильонов на каблуке, несмотря на все старания идти аккуратно. Постукивая набойками, Милана ловко перепрыгивала лужи и крепко сжимала ручку зонта из слоновой кости. «Раз, два, три, четыре, пять», — считала про себя плитку. Свободную руку она сунула в карман легкого плаща и теперь наслаждалась шуршанием ткани от малейшего колебания ветра, который изо всех сил старался прибить к земле каждую травинку.

— Милана Глебовна, мы бы подогнали машину прямо к крыльцу, — голос охранника сбил счет на пятнадцатой плите, и Боярышникова остановилась.

— Ничего страшного, Максим, — улыбнулась она и кивнула на ворота. Там, за высоким каменным забором, стояла белая «Ауди», если верить патрулирующим дронам. — У меня есть нерешенное дело. Подгонишь машину минут через десять, хорошо?

Охранник кивнул и поспешил в сторону гаража, одним касанием к смарт-часам открывая автоматические двери. Несколько роботов сразу же выползли наружу, сканируя территорию на предмет подозрительных вещей или людей, потому Милана зашагала вперед. Пронзающие ветряные потоки забрасывали холодные капли за ворот плаща, хотелось поскорее покончить с неприятной встречей и уехать подальше от мертвого дома.

Чем ближе Милана подходила к воротам, тем сильнее росло чувство страха. Безуспешные попытки подавить его вместе с вспыхнувшей в груди надеждой не увенчались успехом. Даже когда раздался протяжный звук, сигнализирующий об открытии специальной дверцы, она все никак не могла удержать пустые мысли о возможном развитии разговора.

Несколько раз Боярышникова прогнала в голове сцену, где они мирятся. Антон говорит жизнеутверждающие фразы, Милана плачет и кивает, соглашается на все предложения. Затем вместе с любимым садится в теплый кожаный салон, а после их уносит в закат. Точнее, в сладко-ванильное будущее.

Там Милана была бы любима, счастлива и всем довольна. Наконец-то обрела семью, которая ценила бы ее просто за то, что она есть. Никаких уловок, угроз, попыток сломить волю. Лично себе Боярышникова давно призналась в зависти к той же Насте. Подруга имела столько, сколько никогда не позволялось иметь Милане.

Например, отца. О, сколько бы Боярышникова отдала за то, чтобы Павел Канарейкин назвал ее своей дочерью. Весь трастовый фонд бабушки, дом родителей, драгоценности, дизайнерские вещи — все на свете за денек под его любящим крылом.

Однако больше всего Милана мечтала повернуть время вспять и никогда не садиться в машину Антона. Не встречаться с ним, забыть навсегда. Потому что Канарейкин не только самолично разбил ей сердце, но и впустил в светлый мир тепла и заботы, где для Миланы не нашлось места.

— Ты пришла, — выдохнул Антон и нерешительно остановился в полушаге.

Его «Ауди Инпрас» белым пятном красовалась на фоне угасающих деревьев и кустарников. Дом Боярышниковых находился практически в самом сердце лесного массива, потому никаких любопытных соседей в округе не наблюдалось. Только птицы, но и те в такую погоду предпочитали заняться подготовкой к длинному перелету.

Выглядел Канарейкин откровенно плохо: под глазами залегли тени, словно он давно не спал нормально, волосы отросли и теперь в беспорядке свисали тяжелыми прядями от влаги. Он был без зонта, поэтому капли стекали за ворот кожаной куртки. Вряд ли она могла согреть Антона, учитывая, как сильно тот успел промокнуть, пока ждал Милану.

— Ты хотел поговорить, — дернула плечом Боярышникова и подавила желание предложить зонт. Только сдула с глаз непослушную прядь, когда та вздумала завиться самостоятельно.

— Да, — ответил Антон, но как-то неуверенно. Будто не знал, что сказать.

У него тоже что-то случилось, Милана определила это сразу. Если после тюрьмы в зелено-карих глазах еще теплилась жизнь, то теперь она словно исчезла без следа и оставила лишь яркий цвет радужки. Без привычного блеска, только боль. И Боярышникова позволила себе немного позлорадствовать над такой участью.

Не одной Милане должно быть больно.

— Ну так говори, чего стоишь, — протянула она и прикусила губу.

Антон не то вздохнул, не то коротко простонал. Потом вцепился пальцами в волосы, провел ладонями по лицу и явно пытался выжать из себя все, что там накопилось за две недели преследования. Выходило плохо: Канарейкин больше мучился, чем реально пытался. Милана уловила беспомощный взгляд куда-то в сторону «Ауди», но не стала вглядываться. Если он притащил кого из семьи, то вряд ли этот человек собирался ему помогать и облегчать задачу.

— Я… Не знаю, что сказать, — вдруг честно признался Антон и опустил руки вдоль туловища. — Еще утром у меня была заготовлена крутая речь. Как сочинил неделю назад, так наизусть повторял каждый вечер перед зеркалом.

Впервые за долгое время Милана позволила себе негромко хмыкнуть.

— А теперь закончился запал? — рассеяно спросила она, затем крутанула между пальцев гладкую ручку, проворачивая зонт.

— Просто все стало сложно, — опустив взгляд на грязные ботинки, сказал Канарейкин.

— Конечно, — кивнула Милана. — Дядя Ярик в тюрьме, твой отец только выписался из больницы, куча проблем…

— Ты мне нужна, — вновь огорошил ее Антон и пристально посмотрел в глаза. — Очень. Я скучаю по тебе.

Боярышникова закрыла рот, позволив молчанию затянуться на продолжительное время. До тех пор, пока не послышался шорох колес, а затем звук клаксона. Оглянувшись, она вдруг поняла, что личный водитель давно ждет в салоне и только сейчас подал сигнал.

Вообще-то Милана сама могла сесть за руль или позволить системе взять на себя функцию доставки в нужную точку. Но кое в чем Боярышникова поддерживала Илону: некоторая степень недоверия к умной технике. Она заставляла раз за разом отказываться от услуг бортовых компьютеров и роботов без крайней необходимости.

— Пожалуйста, — прошептал Антон едва слышно. Милане показалось, словно он даже ничего не говорил. Просто ветер принес с собой иллюзию, которую она долго проигрывала в голове.

— Зачем? — голос все-таки дрогнул, а вот налет прежнего веселья смело подчистую.

— Потому что люблю, — выдавил из себя Канарейкин и шагнул ближе. — Прошу тебя, еще шанс. Всего один. И я честно не облажаюсь.

Все как по сценарию: плохая погода, печальный мужчина, две машины и она. Во всех смыслах прекрасный финал для настоящей любовной истории. Антон даже на колени перед Миланой опустился, показав серьезность намерений, и, игнорируя грязь, прижался к ней. Несколько минут они вот так простояли: печальные, одинокие, брошенные.

Милана сжала ручку зонта и неожиданно рассмеялась.

— Настолько отчаялся, что теперь нужна? В чем дело, Антон, без игрушки грустно и одиноко? Некого ночами прижать? Так позвони своим бабам из списка, их у тебя достаточно для утешения. Любую выбирай, — она резко отступила, едва не поскользнувшись, но ловко удержала равновесие.

Однако нужного эффекта Милана добилась: Канарейкин застыл, пораженный жестокими словами, и, подняв голову, непонимающе моргнул.

— Я не… — хрипло начал он, но осекся. Натолкнувшись на ледяной взгляд.

— Не понял отказа? — язвительно протянула Милана. — Ты думал я еще пять лет буду за тобой бегать? Извини, лимит на дурость закончился. Добро пожаловать в суровую реальность. Тебе и мне.

Она развернулась и зашагала в сторону машины. Ничего не слыша, ничего не чувствуя — только рваные вздохи вырывались из груди. С каждым шагом крепла уверенность в собственных словах и силах, а глупые фантазии таяли прямо на глазах, как мираж в пустыне.

— Милана!

Остановившись, Боярышникова оглянулась через плечо и увидела, как Антон неловко поднялся. Ледяными пальцами она нащупала на шее медальон, о котором совсем забыла. Теперь вспомнила, как только увидела его разбитый и несчастный взгляд. Вот так же Милана всегда смотрела вслед Антону, когда он уходил, не попрощавшись.

Секундная боль обожгла кожу, и звенья неожиданно легко поддались напору. Разорвать золотое украшения оказалось делом нехитрым. Сложнее выпустить из руки, но и на это Милана пошла без раздумий. Правда, кончики пальцев все равно предательски задрожали в последний момент.

— До того сообщения я все время ждала, — сказала она, бросив медальон на землю. Блеснув меж капель, он приземлился лужу и исчез под толщей грязной воды. — Думала, может, кое-кому хватит смелости прийти и поговорить со мной. Но страдать тебе нравилось больше, чем решать проблемы. Ты предпочел упиваться жалостью, пока остальные играли в нянечек.

Милана зашагала к открытой двери машины. Перед тем, как нырнуть в салон, она сложила зонт и вдруг поняла, что ливень закончился. Осталась лишь мелкая, неприятная морось. Гадкая и противная погода, прямо как ее настроение в последнее время.

— Милан, — вновь позвал Антон.

Жалобно так, почти проскулил. Что бы там у него не случилось, Боярышникову это уже не волновало. Пусть переоценивает свою жизнь подальше от нее.

— Сделай одолжение, Канарейкин, — устало проговорила она. — Оставь меня в покое. Не приезжай, не звони, не пиши. Забудь обо мне, как всегда забывал. Я больше не хочу на поводок, ищи другую дуру. Говорила же, что не побегу. Надеюсь, с твоим отцом все будет хорошо.

— Тебя же отец надоумил, так? — неожиданно зло процедил Антон и сжал кулаки. — Твой папаша. Я знаю про шантаж. Уж мне не ври про «не люблю, не куплю, пока»!

Или Канарейкин так себя убеждал, или правда верил в то, что говорил. Милана покачала головой и ответила:

— Двадцать первый век, очнись. Никакой шантаж бы по итогу меня не остановил, будь во всем этом смысл. Мы не Ромео с Джульеттой, чтобы до вечности вместе. Успокойся и поезжай домой. Нормальные люди в такую погоду даже собаку из квартиры не выпускают, а ты за девушкой бегаешь.

Скользнув в теплый салон, она захлопнула дверцу, мгновенно отгородившись от реального мира. Там, где Антон продолжал звать ее. Ни разу не посмотрела в окно, проигнорировала стук в стекло и лишь на повороте позволила молча расплакаться. Благо услужливый водитель отгородился выдвижным защитным экраном, через который ничего не было видно.

— Поговорил?

Кожа на костяшках содралась с первого удара о каменную стену забора. За ним последовал второй, третий, и так пока Антон совсем не сбил руку в кровь. Алые капли смешались с водой и пропитали рукав свитера под кожаной курткой. Он задыхался от нехватки кислорода, но еще сильнее — от жестоких слов, произнесенных той, от которой меньше всего ждал такого холодного приема. Канарейкин искал в Милане поддержку, а вместо нее получил жестокий от ворот поворот.

Вот и вся хваленая любовь. Такая же лживая, как его семья.

— Давай, — хрипло рассмеялся Антон и прижался спиной к стене. Взгляд устремился к серому небу, где облака безжалостно пресекали любые попытки солнца осветить землю и обогреть своим теплом.

— Что давать? — последовал лаконичный ответ. Холоднее ветра, что сейчас обдувал влажные дорожки на щеках и превращал грязь на коленках в комья.

Проведя ладонью по лицу, Антон стер набежавшие слезы и шумно вздохнул.

— Начинай шутить, Тасманов. Прямо как любишь. Чтобы от издевок повеситься хотелось и еще большим говном себя почувствовал, — вяло огрызнулся Канарейкин и бросил взгляд на невозмутимого Тасманова.

А тот лишь раскрыл черный зонт, дабы шагнуть вперед и спрятать их от вездесущего дождя. Пока капли медленно стекали по влагоотталкивающей ткани, Марк продолжал стоять, молчать, будто ничего не происходит.

— Ты и так говно, — лаконично заметил Тасманов и критично осмотрел своего недобитого противника. — Прям такое, жиденькое. Долго собрался сидеть? Зад застудишь, потом вся семья будет скулить. Вставай давай. Баба бросила, теперь вешаться пойдешь?

— Все равно делать больше нечего, — тихо ответил Антон и ойкнул, когда Марк пнул его несильно. — Чего творишь?!

— Дарю волшебный пендель. Заметь, совершенно бесплатно, — хмыкнул Тасманов и протянул руку. — Вставай, Канареечка. Хватит отсиживаться в гнезде, пуская сопли на кулак. Сколько еще будешь прятаться от семьи?

Антон с сомнением покосился на ладонь Марка, но все-таки принял ее и поспешно встал. Отряхнувшись, он неуверенно покосился на зонт в руках Тасманова. Становилось все холоднее, промокшая одежда нисколько не добавляла комфорта, а подлый гад взял и сложил зонт.

— Козел, — вздохнул Канарейкин и покачал головой. — Не могу сейчас вернуться к себе. Пока не готов.

— Ну так делай что-то, — иронично заметил Марк. — Мне осточертело тебя кормить. Ты вообще-то прожорливый. И руки из задницы, чуть полквартиры мне не спалил.

Канарейкин слабо улыбнулся, затем покачал головой. В синем взоре он не уловил ни сочувствия, ни привычной жалости. Никто здесь с ним не бегал, тонкую душевную организацию спасать тоже не рвался. Пока родные пытались вернуть Антона в лоно семьи, Тасманов только сетовал на его присутствие на своей жилплощади.

Странно. Из всех возможностей Канарейкин пошел к тому, кто никогда не был ему даже приятелем.

— Все равно Настя живет с родителями вместе с собаками, — пожал плечами Антон. — А тебе скучно, я знаю. Ты один сходишь с ума и лезешь на стенку.

— Да ничего подобного, — пробурчал Тасманов, отведя взгляд в сторону. — Просто у моей жены дурь не выветрилась. Устроила глупую забастовку.

Тема ссоры с женой для Марка по-прежнему оставалась болезненной, потому Канарейкин решил не лезть в нее лишний раз. Сами разберутся. В конце концов Настя сдастся под напором — это лишь дело времени и терпения. А Тасманов лучше других умел выжидать.

— Все равно спасибо, — сказал Антон и неловко провел ладонью по влажным волосам. Из груди вырвался короткий, горький смешок. — Похоже, из всей семьи только с тобой у меня получается строить более-менее доверительные отношения. Хоть мы и ненавидим друг друга.

Марк неожиданно посмотрел куда-то в сторону, пока не очнулся и не ткнул Канарейкину в грудь кончиком зонта. Их взгляды пересеклись, Антон застыл, как кролик перед удавом. По спине пробежали мурашки от выражения лица зятя. Возникало ощущение, будто перед ним серийный маньяк-убийца.

— Я социопат, Тони. Прямо как мой чокнутый дед Марсель, — вдруг заговорил Марк, и Татошка распахнул глаза шире. — В пять лет мне нравилось пилить на части дождевых червей, а в двенадцать избивать противников до бессознательного состояния на соревнованиях. Я ненавижу людей, терпеть не могу детей. Меня тошнит от того, как мамашки сюсюкают со своими червяками в песочницах. Иногда я был готов на настоящее убийство просто за то, что кто-то мешает мне спать в самолете.

Он прервался, дабы дать Канарейкину переварить услышанное. После чего со скучающим видом ударил концом зонта о землю, взбаламутив воду в луже под ногами, и кровожадно улыбнулся.

— У меня и сейчас есть желание пристрелить ублюдка Донского за то, что по его вине мой отец сидит в тюрьме. Даже ствол дома имеется, а я отлично стреляю.

— Так чего не сделаешь это? — прищурился Антон, не очень понимая, к чему ведет Тасманов. — Выстрел в грудь и все. Никакого угрызения совести.

— Семья, тупица, — резко перебил Канарейкина Марк. — Мой отец годами вбивал мне в голову главное правило: семья важнее всего. Та, которую ты построишь. У меня ничего нет, кроме вас. Думаешь, деньги дороже родителей? Или моей жены? Ничего подобного. Счет в банке я всегда пополню, а вас вернуть не смогу.

Антон проглотил ком и задержал дыхание.

— Мои решения влияют на прежде всего на вас. Когда папа решил сесть в тюрьму за дядю Пашу, мне хотелось воспротивиться. Помешать ему. Но я этого не сделал. Наоборот, сам подкинул дровишек и помог разжечь пламя. Потому что это помогло на время оградить остальных от проблем.

Зонт со всей силы ударил Антона по плечу, и он резко очнулся. Возмущенно засопел, потер ушибленную руку и недовольно посмотрел на Тасманова.

— Так вот, мой убогий шурин, — протянул Марк и поправил перчатки. — Заканчивай стелиться ковриком после парочки поражений. Особенно перед бабой. Мы не в фильме про двух долбоклюев, которые никак не поймут значения слова «любовь».

— Она меня бросила, — рассеянно отозвался Антон и вновь ойкнул, когда очередной удар чуть не выбил из него дух. — Тасманов!

— Ты мужик или что? — фыркнул Марк, продолжая избивать Канарейкина. — Подбери сопли, смотреть противно. Подумаешь, послала. Ничего, твое эго маленького мальчика как-нибудь переживет. Заодно повзрослеешь наконец-то.

Ноздри Канарейкина затрепетали, чем вызвали восторг у Тасманова. Он еще несколько раз ударил шурина от души, из-за чего они едва не подрались. Перехватив злосчастный зонт, Антон вырвал его из рук Марка и отбросил подальше.

— Хорош! Задолбал уже! — рявкнул он.

— Ой, смотрите, у кого характер проклюнулся за двадцать с лишним лет, — засюсюкал Марк.

Он схватил взбешенного Антона за щеки, начал оттягивать кожу и трясти его. А потом вдруг отпустил, крепко сжал плечи и выдохнул, глядя в глаза:

— Ты меня всегда бесил, потому что мы похожи, Тони. Где-то под хилым панцирем вечного нытика и желанием сидеть у отца под крылом точно прячется человек, способный разорвать противника в клочья. Иначе тюрьма бы давно сделала из тебя девчонку. Так помоги мне. Давай перевернем лист неудач и попробуем заново. Вместе. Как семья.

С шумом втянув носом воздух, Антон бросил взгляд туда, где скрылась машина Миланы. Слова Марка вызвали одновременно бурю протеста и какой-то необъяснимой надежды. Возможно, впервые за несколько недель он сумел принять для себя действительно важное решение.

— Мне сложно, Марк, — тихо, но четко ответил Канарейкин. — Просто тяжело принять правду об отце и вообще. Я его всю жизнь идеализировал. А теперь узнаю, что он причастен к смерти человека.

— Ну тогда давай спросим того, кто лучше всех знает ситуацию, — отпустил Антона Тасманов и с вызовом оглядел его. — Поедем к моему отцу и хорошенько потрясем. Потом сгоняем в магазин, купим алкоголь и нажремся, как в старые добрые времена.

— Ты же не пьешь, — прищурился Канарейкин. — Тогда Лисе надо звонить, иначе обидится.

— Не пью, — согласился Марк и подошел к зонту, чтобы поднять. — Но у меня сегодня на редкость лирическое настроение. Мне нужен набор дерьмовых песен в караоке, лучшие друзья и философские разговоры на кухне с дымом сигарет.

— Да ты романтик.

— Рот закрой, — ткнул в Антона зонтом Марк. — Позвонишь Лисе из машины. Скажешь, что мы вечером идем пьянствовать. Пусть у жены отпрашивается, подкаблучник. Чего встал? — недовольно цыкнул Тасманов, будучи уже у машины, и нетерпеливо покосился на застывшего Канарейкина.

— Ищу скрытую камеру или портал в иную реальность, откуда пришел этот незнакомый мне Марк…

— О, маменькина размазня достала свой справочник с шутками для чайников?

— А нет, все нормально. Ты по-прежнему эгоистичная скотина без намека на тактичность.

— Папеньке поплачься, — усмехнулся Марк, дождавшись, пока ремень отрегулируется сам.

— Лучше дождусь момента, когда сестра выбьет из тебя хотя бы одного спиногрыза, — радостно оповестил его Антон и заметил, как Тасманов скривился. — Видеть твою кислую рожу каждый день — настоящее наслаждение!

— Почему вы помешаны на этих червяках? Они же неразумные, — Рита поприветствовала их, но Канарейкин все-таки не удержался и вздрогнул.

— Посмотри с другой стороны. Настя будет занята и ей будет некогда творить глупости.

На этот раз Тасманов по-настоящему задумался.

— Хм, хорошая мысль.

— Вот.

— Но ты все равно тупой кретин, — улыбнулся Марк, и Антон закатил глаза.

— Ненавижу тебя.

— Абсолютно взаимно.