Глава 38. Клятва
Всю территорию колонии общего режима окружал силовой щит такой мощности, что пробить его обычным оружием не представлялось реальным. Несколько вышек с воздуха патрулировались боевыми дронами, здание общежития отдельно стояло в стороне — ближе к рабочим цехам. Именно там заключенные трудились на благо страны, шили пододеяльники, готовили в столовых для других работников колонии и занимались творчеством. Например, делали забавные игрушки из биоразлагаемого пластика.
— Уверяю вас, Марк Ярославович, ваш отец находится в самых лучших условиях, — твердил начальник колонии, Юрий Семенович Скопенко.
На погонах темно-синего пиджака сияли три больших звезды, которые полковник с радостью демонстрировал гостям. Подобная честь оказывалась не каждому человеку, пришедшему навестить родственника. Исключения составляли те, кто в личном списке Юрия Семеновича значился под значком «Важные связи». Ведь такие люди, как Марк Тасманов, о чьей связи с главным прокурором страны не судачил только ленивый, вполне мог расширить уровень возможностей.
К тому же пришел он не один, а с младшим сыном бывшего депутата — Павла Канарейкина. Скандал не скандал, а человек не последний в городе. Да и сам Скопенко собирался голосовать за него на выборах.
Как шутили его коллеги: «Лучше нажравшийся бизнесмен у власти, чем голодный чиновник в госбюджете».
— А там у нас пульт управления всей тюрьмой, — Юрий Семенович показал на одноэтажное здание из желтого кирпича.
Отличить от остальных однотипных построек дом было легко: рядом раскинулись клумбы, парочка кустов жасмина, а вокруг постоянно бродили охранники с оружием. Неплохая охрана, если не считать боевых дронов и трех андроидов. Они сканировали каждый метр территории и отслеживали передвижение заключенных из общежития к цехам и обратно. Таким образом любая попытка побега пресекалась на корню. Тем более, что каждого сотрудника на въезде заставляли проходить проверку биометрических данных, а посетители трижды проходили специальные арки.
Ни оружия, ни жвачку без ведома охраны не пронести.
— Они у вас рисуют, что ли? — озадачился Антон, разглядывая стенд с «домашним» творчеством заключенных.
Рисунки, фотографии, деревянные игрушки — все выставили на всеобщее обозрение в холле. Рядом с целой серией черно-белых снимков высокого качества замер Марк, явно узнав руку отца. Люди на фото — все те же заключенные, охранники и простые гражданские. Ничего особенного в лицах, но достаточно одного взгляда, чтобы реальность переставала существовать.
— И рисуют, и поют, и театр у нас есть, — гордо ответил Юрий Семенович и расправил широкие плечи. — Даже зал для йоги. Кстати, по совету вашего отца сделали, — понизив интонацию, добавил он, обратившись к Марку.
— Нисколько в нем не сомневался, — коротко усмехнулся Тасманов, а Антон вскинул брови и покачал головой.
В его тюрьме ничего подобного не было. Никому в голову бы не пришло устроить тренажерный зал или йоготерапию для «сохранения ментального здоровья заключенных». Кровать в бараке, один душ и унитаз на двадцать человек — вот и все удобства. А здесь комната на два человека, ортопедические матрасы, никаких общих душевых. Соседей подбирали в соответствии с заключением психолога на совместимость характеров, туалетные принадлежности выдавали как в гостинице.
Почти курорт, если не считать жесткого контроля за преступниками и нано-ботов со съемкой двадцать четыре часа в режиме реального времени. А прогулки ограничивались участком земли в несколько соток под постоянным надзором. Никаких драк или конфликтов, иначе можно лишиться редких выходов на свежий воздух. Скажешь не то — карцер, попытаешься сбежать — отправят в строгий режим.
Иллюзия свободы — ничего больше.
Через длинный светлый коридор с французскими окнами они попали в общежитие. Пришлось еще трижды пройти проверку. Два охранника с биолокационными металлоискателями проводили Марка и Антона до двойных дверей, одновременно коснувшись нано-ключом электронных замков по обеим сторонам стены. Оставалось внести специальный код на высветившейся панели, что Юрий Семенович и сделал. Так торжественно, словно перерезал красную ленту.
— Прошу, — он кивнул охранникам и улыбнулся. — Марк Ярославович сейчас в зале для йоги. Я провожу вас, а после отведу в комнату для свиданий.
— Звучит так, будто нас ждет любовная встреча, — буркнул Татошка и ойкнул, когда Марк пихнул его локтем вбок.
Юрий Семенович только головой покачал, но отвечать на выпад не стал. В конце концов, шутка и правда вышла забавной.
Ярослава Марсельевича Тасманова они увидели уже в зале, где под сводами высокого потолка завис бумажный журавль. Что он там делал, не смог объяснить даже начальник колонии. Лишь пролепетал насчет создания правильной атмосферы для раскрытия каких-то там чакр. Все по фен-шую и строгим правилам йоги: цветы в кадках, звуки природы для медитаций из динамиков, работа системы климат-контроля в помещении.
Сам Ярослав растянулся по всей поверхности синего коврика перед десятком таких же заключенных в спортивном трико. Лучи солнца, пробивающиеся сквозь прозрачные стекла, зажигали яркие огоньки в светлых волосах отца Марка, пока белая футболка натягивалась на подтянутом теле.
По мнению Антона, дядя Ярик среди этого сброда выглядел как лебедь рядом с драными утками. В отличие от изнуренных тяжелой жизнью мужчин перед ним, Тасманов-старший в свои пятьдесят с хвостиком давал фору любому мужчине от тридцати. Собственно, потому-то так восторженно смотрели на него юные и не очень адепты секты имени Ярослава Марсельевича, повторяя каждое показанное движение.
— Задержались в позе тридцать секунд, — мягкий голос с бархатистыми нотками заставил преступников замереть на ковриках с вытянутым туловищем.
Взгляд небесно-голубых глаз метнулся к Марку и Антону, которые застыли в дверях зала. Быстро махнув им рукой, Тасманов с грацией пантеры поднялся на ноги, пока остальные неуклюже ползали по полу.
— Поднимаемся, мальчики, — хлопнул Ярослав и ослепительно улыбнулся. — И промните: главное — гармония в мыслях!
— Поверить не могу, — пробурчал Антон, глядя, как мужчины подходят к отцу Марка и жмут ему руку. — Они реально видят в нем кумира.
— Мой отец умеет создавать вокруг себя ауру бога, — хмыкнул Тасманов. — Бесценное качество в мире искусства, где срок твоей славы слишком короток для великих свершений. Надо всегда оставаться в тренде для основной массы потребителей.
— Ты поэтому бросил рисовать? — полюбопытствовал Антон и наклонил голову, разглядывая зятя.
Удивление на лице Тасманова быстро сменила веселая усмешка. Где-то в синеющей глубине его глаз промелькнуло ностальгическое удовольствие от воспоминаний. Когда-то Марк разрисовывал стены и крыши небоскребов — незаконно, но со смыслом. Через потрясающие картины он передавал послания. Многие именитые художники до сих пор тосковали по неизвестному граффити-райтеру, который из ржавого вагона и десяти баллончиков краски создавал шедевры.
Король улиц исчез. Никто не догадывался, что он сменил рюкзак и маску на скучный деловой костюм, забрался на самый высокий этаж стеклянной высотки и теперь третировал подчинённых за любую провинность. Все, что напоминало о прошлом Марка — разрисованные стены их с Настей квартиры да бесчисленное количество фотографий в интернете. Даже личные странички в социальных сетях Тасманова пестрели скучными историями и кадрами из деловой жизни: встретились там, увиделись тут, поехали в отпуск, погрелись на Мальдивах. Никакого драйва из прошлого.
Марк даже выучил правила дорожного движения. Не гонял по городским улицам, как стритрейсер под дозой героина.
— Почему бросил-то? — ехидно протянул Тасманов и скрестил руки на груди. — У меня студия есть. Развлекайся не хочу. Творческий порыв удовлетворяется, а к славе отца я никогда не примазывался.
— Скучный ты стал, аж зубы сводит, — вздохнул Антон, краем глаза заметив, что Ярослав направился к ним. — Такое ощущение, что я — главная паршивая овца в семье.
— Женись, будет куда буйные фантазии девать, — хохотнул Марк и сунул руку в карман брюк. Он вдруг внимательно посмотрел на Канарейкина. Пронзительно так, будто душу выворачивал наизнанку. — Нет, Тони. Я все еще я. Просто для сумасшедших выходок у меня есть Настя. Никто лучше нее не щекочет нервы.
Ответить Антон не успел, поскольку пришло время семейных объятий и радостной встречи с дядей Яриком. Тем самым, который раньше водил всех детей Канарейкиных в парк, покупал всем мороженое и катался на горках с резвой малышней. Поэтому когда крепкие жилистые руки прижали Антона к крепкой груди, давая вдохнуть свежий аромат шоколада, в голове мгновенно пронеслось с десяток душещипательных воспоминаний. Их бы хватило на целый семейный фильм, где добрый дядюшка забирает детей лучшего друга из школы и обещает сладкий подарок за примерное поведение.
Уж что-что, а Тасманов-старший легко гасил любую бешеную активность ребенка. Его слушался Елисей — вполне себе аргумент в пользу такой нянечки.
— Сын, — ласково улыбнулся Ярослав и повторно заключил в объятия Марка, затем вернулся к Антону. — Малыш Татошка. Вырос-то как. Пашенька небось в пупок дышит, завистливо считая размах плеч? Сам он глиста в скафандре был, пока Кира не откормила.
Глупое прозвище уже не казалось обидным из уст папиного друга. Канарейкин пожал его руку, вздохнул и неуверенно покосился на Тасманова-младшего.
— Мы решили навестить тебя, — сказал тот, без слов поняв намек.
Антон постыдился своей причины для визита. Не каждый день младшие сыновья ходят к друзьям родителей и расспрашивают их о тайных скелетах в шкафах. К тому же Ярослав Тасманов и Павел Канарейкин дружили столько лет, что вряд ли отец Марка был объективной стороной вопроса. С другой стороны, больше не к кому обращаться. Тот же Сергей Радов секретами никогда не делился. Да и сам Антон никогда бы не решился к нему обратиться с таким щекотливым вопросом.
Очень тяжело стоять рядом с близким человеком, зная, что в его бедах есть доля твоей вины. Это чувство довольно въедливо. Похоже на червяка, который забирается в плод на стадии созревания и прогрызает там ходы. Снаружи все выглядит прекрасно, но стоит разломить пополам, и гниль стекает по руке вместе с остатками напускной идеальности.
Ощущал ли Павел то же самое, когда смотрел в глаза своим детям? Антон не хотел об этом думать. Может, его отца и вовсе не мучила совесть, кто знает. В любом случае, родному сыну не следовало судить о поступках родителя, пока нет всей правды.
— Я… — с губ почти сорвались слова сожаления.
Но то ли гордость помешала, то ли взгляд, в глубине которого мелькнуло понимание. Одного обращения оказалось достаточно, чтобы Ярослав мотнул головой. Он хлопнул Антона по плечу и наклонился к его уху:
— Мы не в церкви на службе. Потому не стоит склонять передо мной голову в надежде отмолить грехи. Особенно чужие.
Юрий Леонидович благоразумно притворился глухим и слепым. Лишь зоркий взгляд скользил по умиротворенным лицам заключенных, которые выходили из зала ровным строем. Один за другим под власть четырех охранников со стандартным набором гаджетов: планшет, сканер, электрические наручники. Поза к стенке, затем тихий звук щелчка и фиксация на запястье. Одно неверное движение грозило легким разрядом.
Если преступник продолжал сопротивляться, то напряжение усиливалось. По тому же принципу работали вживленные в запястья всех заключенных чипы. Одного прикосновения охранника к экрану планшета было достаточно, чтобы импульс дошел до мозга, отключая организм и погружая бунтовщика в глубокий обморок.
— Всего четыре охранника, — протянул Антон, вертя головой по сторонам, когда Юрий Леонидович попросил следовать за ним. — Их же десять. Сила, все дела.
Канарейкин вздрогнул, когда полковник притормозил на мгновение и улыбнулся ему. А уж от взгляда вовсе по телу поползли мурашки. Такой дружелюбный, но ни разу не добрый. Скорее в нем мелькнуло усталое равнодушие, свойственное людям, которые полжизни проработали бок о бок с антисоциальными личностями. Примерно так же на Антона смотрел психиатр во время стандартной проверки для получения справки в университет при поступлении. У Юрия Леонидовича и того врача даже улыбки напоминали оскал.
Внезапно Антон понял, что эфиопская тюрьма и ее охранники пугали гораздо меньше. В российской тюрьме процветала демократия ровно до тех пор, пока ты выполняешь правила. А если нарушил, то не жди понимания. Падение с небес болезненно. Тем более, когда привыкаешь к видимой свободе.
— Они же не дураки, — негромко рассмеялся Юрий Леонидович, подтверждая мысли Антона такой реакцией. — Никто не хочет в карцер. Дни и ночи в бетонной будке совсем не рай. Как и переезд в строгий режим.
До знаменитых комнат для свиданий им пришлось пройти еще два коридора. Сквозь закаленное стекло пробивались первые лучи солнца после дождя, трепетно скользя по светлым стенам. Там, в самом конце, их ждала очередная дверь под замком. Открывалась она просто: человек с доступом прикладывал ладонь, подставлял под сканер глаз, и система считывала его личность.
Сами комнаты напоминали добротный гостиничный номер на двоих. Все по высшему разряду, от двуспальной кровати с чистым бельем до сверхтонкого экрана смартвизора с множеством кабельных каналов. В углу красовался маленький холодильник. На столе — многофункциональная машина для варки кофе и приготовления чая. Рядом лежал набор капсул для нее, пара кружек, аккуратная подставка с бутылочками специй, а к ним ровным рядом шла посуда в шкафу у противоположной стены.
— Система климат-контроля активирована. Приступаю к фильтрации воздуха, — услышали они электронный голос.
— Новенькая совсем, — гордо кивнул на крохотный датчик Юрий Леонидович. — Установили два года назад по программе улучшения условий жизни заключенных. Хороша, правда?
— Уютно, почти как в полицейском лагере, — обворожительно улыбнулся Марк. — Хоть завтра переезжай.
— Так не проблема, — ответил ему в тон Юрий Леонидович. — Украли миллион из госбюджета или проворачиваете мошеннические схемы? Добро пожаловать к нам.
Все замолчали на миг, затем раздался натянутый смех.
— Профессиональный юмор, — сказал полковник.
— Тонко, — оценил Марк.
— Тебе здесь не понравится, — фыркнул Ярослав.
Он подошел к многофункциональной машине, сняв верхнюю крышку, чтобы достать контейнер для воды. Кулер с автоподачей неподалеку сработал без осечек, едва емкость оказалась точно под указанной отметкой. Шум воды спрятал звук едкой усмешки.
— С чего ты взял?
Ярослав убрал контейнер от крана и посмотрел на сына с веселым прищуром.
— Твоя первая и единственная поездка в полицейский лагерь без Елисея закончилась звонком маме через двадцать минут. Вы еще из Москвы не выехали, а тебе уже раздражал сосед в кресле, громко звучала музыка из колонок и девочки вокруг показались страшными. В итоге тебя высадили на первой же остановке.
Тасманов-младший бровью не повел. Только фыркнул чуть громче.
— Я был маленьким.
— Тринадцать лет. Как с девочками за гаражами обниматься, так взрослый. А в лагерь ездить, прям из люльки еще не выпал, — заметил Ярослав со скепсисом. — Дед потом за голову хватался. Он еле путевку эту выбил у профсоюза.
— Подумаешь, разок всего такое было, — пожал плечами Марк.
— Ага, — ядовито вмешался Антон. — А кто на линейке в пятом классе нарисовал мелками ядерную бомбу, которая падала на школу? Директриса тебя потом к психологу водила, так ты и ее до нервного тика довел своим: «Почему никто не додумался сдавать идиотов на биопереработку и выращивать приличных особей», — процитировал он, и заинтересованный взгляд Юрия Леонидовича метнулся от Канарейкина к Тасманову.
— У вас очень интересный подход к социуму, Марк Ярославович, — мягко заметил полковник и добавил: — Только к особо тяжким полагается строгий режим и камера-одиночка под круглосуточным наблюдением.
— Профессиональный юмор? — спросил Марк, а в ответ раздался короткий смешок.
— Так точно.
— Забавно, — заметил Тасманов.
На мгновение взгляды начальника колонии и Марка пересеклись. Через минуту ментальная связь прервалась, мужчины поняли друг друга, после чего мирно разошлись. Юрий Леонидович заявил, что у него дела, и тихо вышел. Встреча предполагала несколько часов неспешной беседы под чай и кофе с гостинцами, потому посетителей спокойно оставили с заключенным наедине.
Под пристальным надзором камер. Куда без них.
— Ну, кто первым мне поведает о своей веселой жизни на воле? — первым прервал молчание Ярослав и коснулся кнопки на панели многофункциональной машины, чтобы забить необходимые параметры.
— Да ничего такого, — отвел взгляд Антон. Неловкая выходила ситуация. Вроде бы сам пришел за ответами, а теперь не мог сформировать нормально вопрос.
«Вам поступил важный звонок по первой линии. Вывести собеседника на основной экран?» — послышался рядом электронный голос.
— Я вас пока оставлю, — нахмурился Марк.
Его смарт-часы несколько раз оживленно мигнули на запястье. Кто-то очень желал пообщаться с Тасмановым. Не помог даже перевод звонка в режим ожидания.
— Все в порядке? — нахмурился Ярослав, поймав обеспокоенный взгляд сына.
— Да, — рассеянно кивнул Марк и поспешил на выход. — Вы пока наливайте чай с кофе. Я скоро вернусь.
Потребовалось одно нажатие на цифровой панели, чтобы система через секунду открыла дверь с громким писком. Почти сразу наступила тишина, в которой слышался только мерный звук работающей многофункциональной машины и звон ложек. Оставшись наедине с отцом Тасманова, Антон почувствовал себя еще хуже. Все тщательно отрепетированные фразы моментально вылетели из головы, пока он собирался с силами.
— Как твой отец?
Антон вздрогнул. Вопрос вполне невинный, если бы не одно важное обстоятельство: Ярослав прекрасно осведомлен о делах лучшего друга. Более того, Канарейкин был уверен, что они общались практически каждый день. До попадания в клинику Павел часто ездил в колонию, навещал друга, поднимал связи и собирался подавать апелляцию. Также они созванивались чуть ли не каждый день. Просто потому что одному скучно без другого.
Об отношениях Павла Канарейкина и Ярослава Тасманова судачило каждое захудалое интернет-издание. Вряд ли ответ Антона нес какой-то важный, информативный характер. Скорее ему бросили спасательный круг. Хвататься или нет — дело сугубо добровольное.
— Нормально. Вроде, — пожал плечами Канарейкин, отгоняя очередной приступ самоедства.
С момента выписки сколько времени прошло, а у Антона хватило духу только на несколько звонков брату и матери. Сестра предпочитала нейтралитет. Вроде не ругалась, но и ничего не говорила из принципа. Ждала, пока самая паршивая овца в их семье дозреет до «взрослого и разумного человека», — так она заявила.
— А у вас с ним как? — Антон ощутил себя мальком, которого поймали на крючок по глупости и наивности.
— Хорошо, — голос дрогнул, когда Ярослав прищурился. Он прекратил размешивать сахар в чашке и развернулся всем корпусом.
— Настолько, что ты у моего драгоценного сыночка на постоянное место жительство прописался? Из серии: лучше в аду, чем дома? — едко поинтересовался Тасманов, чем окончательно вогнал собеседника в краску.
Антон совсем скис и отвернулся, разглядывая датчик для фиксирования температуры помещения. Крохотный огонек мигал на фоне нежно-голубых красок ровной стены, а чуть выше находился регулятор влажности. Интересная деталь. Настолько, что минут на пять позволила отстрочить приговор без суда и следствия в отношении Канарейкина.
— Да я просто отдельно решил пожить, — выдал он жалкое оправдание.
Раздался короткий смешок.
— В собственной квартире жилось как-то не отдельно?
— Мне там скучно.
— Ах, ну тогда да. С моим сыном и правда весело. Тем более, когда у него настроение болтается где-то в самых минусах по отношению к обществу. В такие дни Марк особенно дружелюбен. Почти как удав в зоопарке на сухом пайке, — расхохотался Ярослав.
Смех оттянул ненадолго неприятный момент, позволил Антону решиться на разговор, который так долго откладывался. Очередная пауза позволила занять выгодную позицию: Канарейкин сел, положил руки на столешницу и сцепил их в замок. Поза давала какую-никакую защиту от последствий беседы. Он бы руки скрестил на груди, но сдержался.
Ярослав застыл, и Антон, облизнув пересохшие губы, выпалил:
— Я хочу поговорить о Руслане Тамилове.
Имя вызвало неоднозначную реакцию: Тасманов-старший замер, так и не налив чай. Он поставил ладони рядом с пустыми чашками, будто забирался одну из них запустить в стену. Или в голову Антона, кто знал. Но от потемневшего взгляда Канарейкин поежился, пока в глубине сознания шла борьба вины с желанием узнать всю правду.
— Откуда ты узнал это имя? — сухо поинтересовался Ярослав.
Никогда в жизни «любимый дядюшка» не разговаривал подобным тоном с кем-то из детей лучшего друга. Вроде ничего ужасного, однако морозец в голосе взбудоражил рецепторы.
— Данная информация не относится к вопросу никоим образом, — покачал головой Канарейкин после нескольких судорожных вдохов. Равновесие было утеряно. — Просто расскажи мне. Зачем? — последнее слово сорвало голос, и тот пустил петуха.
Тасманов медленно отступил к окну. Лучи солнца заиграли золотистыми зайчиками в его волосах, когда он встал вплотную к силовой решетке. По краям рамы изредка пробегали искры, вновь напоминая: видимость свободы не означала ее наличие.
Несмотря на кажущуюся прозрачность стекла, прикоснуться к нему было нельзя. Любой физический контакт в лучшем случае закончился бы ожогом, а в худшем — разрядом тока. Если поднести ладонь, кожу слегка покалывало от напряжения. Оно дразнило нервные окончания и напоминало об опасности каждого безобидного с виду предмета в комнате.
— Я думал, Паша уничтожил его дело, — вздохнул наконец Ярослав и повернулся спиной к окну. Он осторожно прислонился к подоконнику, чтобы не коснуться силовых решеток. — Во всяком случае, мы настаивали.
— Мы?
Ярослав отвел взгляд, просто молчал несколько долгих минут, а потом решился:
— Я, Сергей и Стас Морозов.
Услышав имя главного прокурора, Антон сжал край стола с такой силой, что боль прострелила руку от перенапряжения. Пришлось отпустить, чтобы встряхнуть пострадавшую конечность. Каждый взмах сопровождался бесконечным повтором трех имен про себя: люди, не замеченные в дурных делах, пример для подражания всех сознательных граждан. Тот же Морозов осуждал преступников у власти.
И сам же пользовался своим положением без стеснения.
— Ты должен понимать, Антон: большой бизнес не терпит слабаков. Он не прощает ошибок. Никто не протянет руку, если ты оступился, — черты лица Ярослава заострились, голос похолодел. — Твой отец всегда искал баланс, который почти невозможен. Паша пришел в чужой мир с инновационными идеями. Буквально ворвался туда, используя свой пробивной характер и острый ум. Но этого оказалось недостаточно.
Канарейкин прикусил губу, сдирая до крови тонкую кожу, и резко отодвинулся. Он глубоко вдохнул запах лесной свежести, прикрыл глаза, чтобы забыться ненадолго. Мыслей тысячи, вопросов сотни. Когда он впервые открыл дело Тамилова, как-то совсем не ожидал, что окончательно утонет в болоте чужой лжи и интриг.
— Руслан был простым охранником, — хрипота выдала истинные чувства Антона. — Его дело хранилось в архивных документах программы по кадровому делу. Если бы Марк не начал проверку…
Он осекся, поймав недовольный прищур. На его памяти впервые Ярослав выглядел недовольным от поступка любимого сына. Даже негромко выругался насчет «маленьких любопытных хвостиков».
— Моему сыну жизненно необходимо контролировать кого-то или что-то, — цыкнул Ярослав.
— Я бы все равно спросил. Кролик первым сказал про… убийство, — Антон резко замолчал и сглотнул.
— Теперь мнение психопата, убившего человека, и по чьей вине ты несколько месяцев гнил в тюрьме — истина в последней инстанции? Какая религия помешала расспросить отца?
Неприятно, но Канарейкин заслужил подобное отношение. Ничего ведь не стоило прийти к Павлу лично и задать один чертов вопрос. Отец ответил бы, не испугайся Антон возможной реакции. Глупое оправдание, да и поведение тоже. Давно минуло восемнадцать, а ребячество из головы не ушло.
Ресницы дрогнули и опустились, скрыв выражение глаз. Антон окончательно скис, уставился на столешницу, пока Ярослав не фыркнул.
— Мальчик мой, иногда ты поразительно похож на Павла. Но периодически в тебя вселяется дух твоей матери из прошлого. Тот самый, делающий из нее конченую дуру.
— Мама не дура, — ощерился Антон.
— Конечно, нет, — иронично приподнял бровь Тасманов-старший. — А вот ты дурачок малолетний. Точнее, не так. Жирный птах, которого никак из гнезда ветром не выдует: и летать хочется, и страшно через барьер перемахнуть.
Они снова замолчали на непродолжительное время, пока писк многофункциональной машины не напомнил о себе. Первым подорвался с места Антон, протянул руку и ударил по панели, быстро переместив чашки под струю ароматного напитка. Жасмин защекотал нос, а через мгновение в него ворвался терпкий запах молотых кофейных зерен.
— Кроме увольнения по статье за нарушение трудовой дисциплины, никаких объяснительных или приказов я не нашел. За тот год уволили больше ста сотрудников, но только Руслан позднее попал в тюрьму, и его обвинили…
Договорить помешал ком в горле. Антон кашлянул в кулак и поднял взгляд на Ярослава, чьи брови сошлись к переносице. Он устало потер кончик носа, затем отошел от подоконника и взял горячую чашку с поддона.
— Ладно, я расскажу. Но пообещай мне кое-что, хорошо? — протянул Тасманов задумчиво и повертел свою ношу между ладоней. Чай плеснулся о стенки, однако ни одна капля не пролилась за край.
— Что именно?
— Не делай отца главным злодеем в этой истории. Поверь, он такого не заслужил.
Поймав взглядом извивающийся дымок от кружки, Антон вздохнул и кивнул.
— Клянусь.