Глава 13

Дни сливались в недели, недели в месяцы, месяцы в годы. Два года моей жизни, две бесконечные зимы, два обманчиво-яркие лета, каждый час которых я мечтала вырваться, сбежать, исчезнуть.

Каждое утро я просыпалась с тяжелым ощущением в груди, словно там поселился камень, который с каждым днем становился все тяжелее. Ночи без сна, когда я смотрела в потолок и представляла себе другую жизнь — свободную, настоящую, вдали от этого кошмара.

И вот сейчас, по иронии судьбы, я оказалась в доме того, от кого так отчаянно пыталась скрыться последние два года. Человека, чье имя заставляло мое сердце сжиматься от страха и того странного, извращенного чувства, которое когда-то было любовью.

Алан.

После того, как Ричард показал ему сфабрикованные доказательства моей вины в смерти Роуз, Алан изменился. Нет, не так — он словно умер и воскрес совершенно другим человеком. Сейчас Алан олицетворял темное, жаждущее мести, одержимое ненавистью существо, которое использовало его лицо, его голос, его тело.

Ричард с каким-то извращенным удовольствием показывал мне записи с камер наблюдения: Алан, обезумевший от ярости, пытающийся проникнуть в особняк. Алан, отдающий приказы своим людям. Алан, чьи глаза горели таким неистовым огнем, что я инстинктивно отшатывалась от экрана.

— Видишь, Элизабет? — говорил Ричард, когда его холодные пальцы сжимали мое плечо с притворной заботой. — Твой прекрасный принц превратился в чудовище. Он не спасет тебя. Он хочет твоей крови.

Я пыталась убедить себя, что это все еще мой Алан, что где-то глубоко внутри он остался прежним, что если бы только я могла поговорить с ним, объяснить… Но с каждым новым видео, с каждым новым актом насилия, эта надежда умирала, как цветок без воды.

А потом случилось немыслимое. Алан переступил черту, до которой, я полагала, он никогда не дойдет. Он похитил мою маму.

Я никогда не забуду тот вечер, когда Рой ворвался в мою комнату с телефоном в руке, его лицо было белее мела.

— Бейтман схватил твою мать, — выпалил он, и в тот момент я впервые увидела в его глазах не привычную холодность, а настоящий, человеческий страх.

Шестой месяц беременности делал меня неповоротливой, но я вскочила с кресла так стремительно, что перед глазами все поплыло.

— Что?! Где она? Что он с ней сделал?

Рой протянул мне телефон. На экране был фрагмент видео: моя мама, со связанными руками, сидящая на стуле в каком-то пустом складском помещении. Ее обычно аккуратно уложенные волосы были растрепаны, помада размазана, но глаза… ее глаза были полны такой отчаянной решимости, что мое сердце разрывалось.

— Элизабет, — ее голос дрожал, но оставался твердым. — Не слушай его. Что бы он ни сказал, не соглашайся. Я…

Видео оборвалось, и на экране появилось лицо Алана. Его глаза, когда-то такие теплые и манящие, сейчас напоминали черные дыры — бездонные, всепоглощающие.

— Привет, Лизи, — его голос звучал почти обыденно, что делало ситуацию еще ужаснее. — Давно не виделись. У меня твоя мать. Она в порядке… пока что. Расклад простой: твоя жизнь в обмен на ее. Ты и твой мерзкий муж — за твою мать. У Ричарда есть двенадцать часов, чтобы согласиться на обмен. После этого…, — он улыбнулся, и эта улыбка заставила меня похолодеть, — …после этого с меня снимается вся ответственность за ее благополучие.

Я смотрела на экран, не веря своим глазам. Этот человек, с лицом Алана и голосом Алана, был совершенно мне незнаком.

— Рой, — прошептала я, мои руки инстинктивно обвились вокруг живота, защищая ребенка. — Мы должны что-то сделать.

К моему удивлению, Рой не стал насмехаться или отмахиваться. Впервые за все время нашего принудительного брака, он выглядел искренне обеспокоенным.

— Я уже связался с отцом, — сказал он, присаживаясь рядом со мной, не касаясь, но странно близко. — Он решит эту проблему.

— Как? — мой голос дрогнул. — Алан сошел с ума. Он не остановится.

Рой посмотрел на меня с выражением, которое я не могла расшифровать — что-то между жалостью и неловкостью.

— Мой отец… у него свои методы, — сказал он наконец. — Поверь, он вернет твою мать целой и невредимой.

И Ричард сдержал слово. Каким-то невероятным образом, используя свои связи, деньги и влияние, он организовал спасательную операцию. Моя мама вернулась к нам через десять часов — потрясенная, с синяками на запястьях от веревок, но живая. Она бросилась в мои объятия, рыдая, и я плакала вместе с ней, благодарная за ее спасение и пораженная до глубины души тем, как далеко зашел Алан.

В ту ночь, лежа в своей постели, вслушиваясь в тихое дыхание матери в соседней комнате, я поняла, что больше не могу так жить. Страх за маму, за моего нерожденного ребенка — он был сильнее всего. Я боялась Алана. Боялась человека, которого когда-то любила больше жизни. Боялась, что он никогда не остановится, что однажды его ненависть все-таки доберется до нас, и тогда…

Когда на следующее утро Ричард предложил нам переехать в Эдмонтон — за тысячи километров от Ричмонда и Алана я согласилась без колебаний. Мне хотелось оказаться, как можно дальше от этого кошмара.

— Тебе понравится Эдмонтон, — уверял Ричард, подписывая какие-то бумаги в своем кабинете. — Большой город, легко затеряться в толпе. У меня там пентхаус, который простаивает годами.

Сам Ричард с нами ехать не собирался.

— У меня здесь бизнес, — сказал он с тем же холодным спокойствием, с которым говорил обо всем на свете. — Рой позаботится о вас. Я буду наведываться.

Мысль о том, что между мной и этим чудовищем будут сотни километров, наполняла меня таким неистовым облегчением, что я чуть не расплакалась прямо там, в его кабинете.

***

Эдмонтон встретил нас снегом и пронизывающим ветром. Пентхаус Ричарда оказался именно таким, как он описывал. Роскошным, с панорамными окнами и видом на город, который захватывал дух. Просторные комнаты, минималистичный дизайн, самая современная техника — все кричало о богатстве, но казалось странно безликим, необжитым.

Мы расставили немногие личные вещи, которые успели забрать из Ричмонда, и пентхаус стал чуть более похож на дом. Мама бродила по комнатам с потерянным выражением лица, периодически поглядывая на меня с тревогой, которую она пыталась скрыть за бодрой улыбкой. Рой… Рой был Роем. Отстраненным, занятым своими делами, но в последнее время странно внимательным к моим нуждам.

Привыкать к новому городу было тяжело. Все казалось чужим. Улицы, лица, даже воздух. Но я говорила себе, что это временно, что главное — безопасность. Моя и ребенка, которого я носила.

Мое тело менялось с каждым днем. Девятый месяц беременности — я чувствовала себя огромной, неуклюжей, но внутри меня жила такая нежность к этому маленькому созданию под сердцем, что порой я задыхалась от переполняющих эмоций. Моя маленькая принцесса, которая должна была появиться со дня на день. Я безумно ждала её появления, мечтала о ней, представляла, как она будет выглядеть. Будет ли она похожа на меня, или на Алана? Какими будут её глаза? Унаследует ли она его улыбку, ту самую, от которой когда-то таяло мое сердце? Вопросы времени.

Я была благодарна своей маме, которая сопровождала меня везде: на приемах у врачей, на УЗИ, при сдаче анализов. Она всегда была рядом, поддерживала меня, обещая, что будет со мной и в родильной палате.

К моему удивлению, Рой тоже рвался присутствовать при родах. Между нами сложились странные, почти дружеские отношения после всего, что произошло с Аланом. Было время, когда Рой пытался впечатлить меня как мужчина, приглашал на свидания, дарил цветы и говорил о семейной жизни, словно хотел, чтобы я влюбилась него снова. Но это было бесполезно — я не чувствовала к нему ничего, абсолютно ничего. В какой-то момент он, казалось, понял это и отступил, но я не особо верила в его смирение.

Стоило разговору коснуться Алана, и Рой менялся в лице — его глаза темнели от ревности, а губы сжимались в тонкую линию. При этом ребенка, которого я носила, он словно уже считал своим. Меня поражало, с какой заботой он относился ко мне во время беременности — помогал обустроить детскую в нашей новой квартире, носил тяжелые пакеты с детскими вещами после наших совместных покупок. Не проявлял ни агрессии, ни безразличия ко мне, что удивляло еще больше. Я была благодарна ему за это, несмотря на то, что оставалась его женой поневоле.

День родов врезался в мою память навсегда. Все произошло очень быстро: утром у меня отошли воды, и уже через два часа в больнице мне положили на руки маленькое чудо — мою прекрасную голубоглазую принцессу. Она была безупречной, невероятно красивой, настоящим ангелом воплоти. Её запах, её крошечные пальчики, её морщинистое личико — я не могла насмотреться на неё, не могла надышаться ею.

Я плакала, не переставая, держа на руках нашу с Аланом дочь. Как я хотела, чтобы он был рядом в этот момент! Чтобы он увидел, какую прекрасную дочь мы создали, чтобы заметил, как она похожа на него — те же черты лица, тот же разрез глаз. Мои слезы падали на её пеленку, но глядя на это маленькое чудо, я каждый раз давала себе обещание: не раскисать, быть сильной, дать ей всё, что она захочет в этой жизни, даже если её отца не будет рядом.

Я назвала её Хоуп — надежда. В этом имени было всё, что я чувствовала. Надежда, что когда-нибудь всё изменится, что у нас с дочерью есть шанс справиться со всеми трудностями, что окружают нас.

Мы прожили в этой “семейной идиллии” почти два года. Рой был внимателен к Хоуп, покупал ей игрушки, играл с ней, когда приезжал с работы. Мама помогала мне с ребенком, и постепенно я даже начала привыкать к этой странной жизни. К новому городу, новому дому, новому положению. Всё изменилось в один день, когда раздался звонок, разрушивший всё.

Мой родной дом в Ричмонде — место, где прошло моё детство, где я росла с мамой и бабушкой, дом, в котором осталась прежняя Элизабет, та невинная девочка, что влюбилась в Алана — этот дом сгорел дотла. Соседка позвонила маме и сообщила ужасную новость: от здания ничего не осталось, оно внезапно вспыхнуло, и пожарные не успели ничего сделать. И что хуже всего, на месте пожара нашли тело мужчины.

Новость шокировала нас. Мы не жили в этом доме два года. Возможно, туда забрался какой-нибудь бездомный? Мысли и догадки роились в голове, но единственный способ узнать правду — вернуться домой. Маме нужно было явиться в полицию для дачи показаний, осмотреть то, что осталось от нашего дома. Полиция должна была установить личность погибшего и причину смерти.

Ночь перед вылетом я провела без сна, глядя в потолок спальни, слушая тихое дыхание дочери в кроватке рядом. Мысли кружились в голове, словно стая встревоженных птиц. Что, если это не случайный пожар? Что, если это как-то связано с Аланом или Ричардом?

Утром мы сели в самолет, и когда он оторвался от земли, я почувствовала, как сжимается сердце. Два года я бежала от прошлого, а теперь сама летела к нему навстречу.

В аэропорту Ричмонда нас встречал сам Ричард Блэквуд в окружении своих молчаливых телохранителей. Увидев его ледяные глаза, я инстинктивно прижала Хоуп к себе.

Его взгляд сразу же остановился на ней, и он протянул руки, чтобы взять ребёнка.

— Нет, — тихо, но твёрдо произнесла я.

Ричард замер, изучая меня своими пронзительными глазами, а затем медленно опустил руки. Он знал, что моя дочь не от его сына. Знал, и всё равно пытался разыграть спектакль любящего дедушки перед своими людьми.

— Как хочешь, — сказал он безразлично и повернулся к выходу. — Машины ждут.

Нас привезли в особняк Блэквудов. Комната, которую нам отвели с Хоуп, была той же самой, в которой я жила до свадьбы. Всё было как прежде, те же шёлковые портьеры, тот же идеально расправленный балдахин над кроватью, та же хрустальная люстра. Но теперь в углу стояла детская кроватка с розовым балдахином, заваленная новыми мягкими игрушками. На комоде аккуратно было разложено детское бельё, пижамки и платьица, всё с бирками элитных брендов.

— Нас явно ждали, — заметила мама, проводя пальцем по краю детской кроватки.

— Я не хочу об этом говорить, — отрезала я, доставая из сумки вещи Хоуп.

Наша с дочерью одежда выглядела просто и грубо по сравнению с теми изысканными нарядами, что заготовили для нас здесь. Как будто мы были бедными родственницами, которых решили осчастливить.

На следующее утро мама отправилась в полицию вместе с «сопровождающими» от Ричарда. Он сам заверил меня, что обо всём позаботится, что никто не станет обвинять нас в произошедшем, и что скоро мы сможем вернуться домой. Его слова звучали так убедительно, что на мгновение мне даже захотелось в них поверить.

Но я слишком хорошо знала Ричарда Блэквуда. За каждым его действием стоял расчёт. За каждым проявлением участия — цель. И я не могла отделаться от мысли, что этот пожар был слишком кстати. Слишком удобен для того, чтобы вытащить нас из Эдмонтона, из того убежища, где мы начали потихоньку приходить в себя.

Мама вернулась через несколько часов. Хоуп к тому времени уже заснула после обеда, и мы сидели в моей комнате, говоря шёпотом.

— В полиции подтвердили, что это был несчастный случай, — сказала она, потирая виски. — В доме обнаружили бездомного. По всей видимости, он пробрался внутрь и жил там какое-то время. Развёл костёр прямо посреди гостиной, чтобы согреться. Отопление ведь было отключено.

Она замолчала, глядя в окно на бескрайний сад Блэквудов.

— Огонь был такой сильный, Лиззи. От нашего дома ничего не осталось. Все твои детские вещи, фотоальбомы, бабушкина посуда… Всё исчезло.

Я молча обняла её. Внутри меня ворочалась тяжёлая, тупая боль. Дом, в котором я выросла, дом, где мама растила меня одна после смерти отца, больше не существовал. Ещё одна нить, связывающая меня с прошлым, оборвалась.

— Когда мы сможем вернуться в Эдмонтон? — спросила я, думая о нашей квартире там, о той жизни, которую мы начали выстраивать.

Мама отвела взгляд.

— Ричард сказал, что нужно ещё несколько дней, чтобы уладить формальности. Возможно, неделя.

Неделя в этом доме. В этом городе. Среди этих людей. Я почувствовала, как стены начинают смыкаться вокруг меня.

В этот момент мой телефон подал сигнал. Сообщение от Рейчел: «ОМГ, ЛИЗЗИ! Я так рада, что ты в городе! Ты ОБЯЗАНА со мной увидеться! Я скучала как сумасшедшая! Приезжай ко мне? Часов в 5? Жду-у-у-у!»

Я почувствовала, как губы растягиваются в непривычной улыбке. Рейчел. Моя бесшабашная подруга. Человек из той, прежней жизни, когда всё было просто и понятно.

— Мам, — сказала я, поднимая голову, — ты сможешь посидеть с Хоуп пару часов? Рейчел хочет встретиться.

Мама улыбнулась.

— Конечно, иди. Тебе нужно развеяться. Только…, — она замялась, — будь осторожна, ладно?

Я кивнула, уже представляя, как расскажу Рейчел обо всём, что произошло за эти два года. Ну, не обо всём, конечно. О некоторых вещах я не могла говорить даже с ней.

Я быстро собралась, оставила поцелуй на лбу спящей Хоуп и вышла из комнаты. У входа меня уже ждал водитель с ключами от машины.

— Мистер Блэквуд настоял, чтобы вы взяли охрану, — сказал он, указывая на чёрный минивэн, стоящий за моей машиной. — Для вашей же безопасности.

Я сжала зубы, но не стала спорить. Если это цена за несколько часов свободы, пусть так.

Дорога в центр города была знакомой до каждого поворота. Я не была здесь два года, но тело помнило, куда поворачивать, где сбавлять скорость, где набирать. В зеркале заднего вида маячил чёрный минивэн с охраной — молчаливое напоминание о том, что я всё ещё не свободна.

Я не доехала до места встречи. На пустынном перекрёстке, где дорога уходила в сторону реки, перед моей машиной внезапно выскочил чёрный внедорожник без номеров. Я ударила по тормозам, но было слишком поздно — удар сбоку бросил машину в занос.

Всё произошло как в замедленной съёмке: я видела, как минивэн с охраной пытается преградить путь нападавшим. Видела вспышки выстрелов. Слышала крики. Моя дверца распахнулась, и сильные руки вытащили меня из машины.

Я пыталась сопротивляться, ударила кого-то по лицу, почувствовала, как ногти впиваются в чью-то кожу. А потом на моё лицо опустилась ткань с удушливым сладким запахом, и мир завертелся, растворяясь в темноте.