Глава 17

Возвращение сознания было подобно медленному подъему из глубины океана. Сначала тихие, приглушенные звуки, скользящие мимо сознания, потом — ощущение мягкости под спиной, будто я парила на мягком облаке. Я открывала глаза очень медленно, чувствуя тяжесть век. Каждый миллиметр давался с трудом, реальность проникала в мое сознание тонкими лучами света.

Мой взгляд постепенно сфокусировался на незнакомом мужчине средних лет, который стоял надо мной и что-то говорил. Тонкие морщины вокруг его глаз, серебристые нити в темных волосах, строгий галстук под белым халатом. Речь его звучала нечетко, словно сквозь толщу воды. Внезапно страх накрыл меня удушающей волной. Незнакомец. Я в плену. Я в опасности. Инстинкт самосохранения, пронзил меня электрическим разрядом, заставив резко подскочить с кровати, на которой я лежала.

— Успокойся, это врач. Он просто осматривал тебя, — услышала я знакомый голос Алана где-то сбоку.

— Где я? — спросила я, оглядываясь по сторонам, ощущая, как паника постепенно отступает, уступая место растерянности.

Это была не та спальня, в которой Алан держал меня в первые дни, где я в отчаянии устроила погром. Нет, эта комната была совершенно другой — просторнее, с более изысканной обстановкой и огромной кроватью, на которой я сейчас сидела, утопая в мягкости дорогого матраса. Изящный комод из темного дерева с искусно вырезанными деталями, массивные шторы цвета морской волны. Всё здесь дышало спокойствием и достатком, контрастируя с хаосом моих мыслей.

Голова снова закружилась, комната поплыла перед глазами, как если бы я смотрела сквозь подводную призму. Я услышала, как заговорил врач, его голос теперь звучал четче, профессионально-отстраненный, но с нотками искреннего беспокойства.

— Девушка, видимо, давно ничего не ела, у нее произошел голодный обморок, — он бросил быстрый, но внимательный взгляд на мою шею, где, должно быть, еще были заметны фиолетово-желтые следы от пальцев Алана. Под этим взглядом я почувствовала себя обнаженной, уязвимой, и инстинктивно потянулась прикрыть шею, но остановила движение на полпути. — К тому же она обессилена. Вам необходимо хорошо питаться, соблюдать питьевой режим…

Я поймала в его глазах мимолетное осуждение, когда он повернулся к Алану, который стоял, скрестив руки на груди, с нечитаемым выражением лица.

— И, пожалуйста, поменьше физических нагрузок, — добавил врач, и меня обдало горячей волной стыда при мысли о том, что он, возможно, подозревает, какие именно “нагрузки” со мной происходили.

Врач полез в свою потертую кожаную сумку, и достал оттуда небольшой пузырек с таблетками, поблескивающий в приглушенном свете.

— Это витамины, очень полезные. Вам желательно пропить курс, — он протянул мне лекарство, и я машинально взяла его в руки, чувствуя холод пластика под пальцами.

Мужчина встал, деловито застегивая сумку, и вместе с Аланом покинул комнату. Я услышала их приглушенные голоса за дверью, но не могла разобрать слов. Оставшись одна, я лежала на кровати, изучая этикетку пузырька с таблетками, механически скользя глазами по мелкому шрифту, не вникая в смысл.

Дверь снова открылась. В комнату вошел Алан с несколькими бумажными пакетами, от которых исходил восхитительный аромат горячей еды. Аромат был настолько соблазнительным, что желудок предательски сжался, напоминая о том, как давно я нормально не ела. Он поставил пакеты в ногах кровати и проговорил с некоторой неловкостью.

— Я не знаю, что ты любишь… поэтому взял на свой вкус.

Этот жест заботы от человека, который недавно угрожал мне, который до сих пор держал меня в плену, казался неуместным и в то же время — он был таким знакомым, таким… правильным.

Я молча наблюдала за ним, за тем, как он неосознанно проявлял заботу. “Алан будет кормить меня с ложечки?” — усмехнулась я про себя, но горечь этой мысли смешивалась с чем-то еще, с тянущей болью под сердцем, с тоской по тому, чего больше нет, с желанием, которое я не хотела признавать даже перед самой собой.

Он поставил передо мной небольшой деревянный поднос, изысканный и явно дорогой, с вырезанными по краям узорами, и начал раскладывать контейнеры. В первом контейнере оказался ароматный куриный суп с лапшой и свежей зеленью — простое, но питательное блюдо, от которого поднимался пар, принося с собой запах домашнего уюта. Во втором — стейк средней прожарки, сочащийся соком, с идеально розовой серединкой, с гарниром из запеченного картофеля, золотистого и хрустящего снаружи, и овощей на гриле, полосатых от решетки гриля. Третий контейнер содержал нежный чизкейк с клубничным соусом, такой воздушный, что казался невесомым, украшенный веточкой мяты и ягодой клубники.

Аккуратно, словно выполняя сложную хирургическую операцию, Алан расставил приборы — тяжелые, серебряные, с изящной гравировкой. Каждое его движение было отточенным, словно он много раз выполнял этот ритуал.

Обыденность этого действия в абсурдности нашей ситуации вызвала во мне странное чувство. Смесь благодарности за заботу, недоумения от противоречивости его поведения и той глубокой, невысказанной связи, которая все еще существовала, между нами, несмотря на все случившееся.

Я смотрела на еду, манящую и соблазнительную, но не смела к ней притронуться. Голод скручивал желудок, но подозрительность и гордость связывали руки невидимыми путами. Алан, заметив мою нерешительность, вздохнул — звук, в котором смешались нетерпение и что-то похожее на заботу.

— Она не отравлена, ешь, — произнес он с той особенной интонацией, которую я помнила еще с тех времен, когда мы были вместе — полуприказ-полупросьба, с легким оттенком раздражения, что приходится объяснять очевидное.

Я подняла глаза, встретившись с его взглядом. Темным, непроницаемым, как глубокий колодец, на дне которого могут таиться как сокровища, так и опасность.

— Ты останешься здесь? — спросила я, сама удивляясь, как много оттенков эмоций сплелось в этом простом вопросе: страх остаться с ним наедине, желание побыть одной, и где-то глубоко, в самых потаенных уголках души — потребность в его присутствии, хоть я никогда бы не призналась в этом.

Его лицо нахмурилось, между бровей пролегла глубокая вертикальная морщинка.

— Не терпится от меня избавиться? — в его голосе прозвучала горечь, смешанная с иронией.

— А это возможно? — спросила я, не сдержав вызова в голосе. Маленькая искра надежды, которую я старательно прятала даже от себя самой.

— Нет, — ответил он с той спокойной уверенностью, которая всегда была присуща Алану, когда он действительно что-то решил. — Даже не надейся.

В этих трех словах звучало столько: угроза, обещание, необъяснимая решимость. Я почувствовала, как внутри поднимается волна противоречивых эмоций — от возмущения и негодования до странного, почти болезненного облегчения. Как будто часть меня, та самая предательская часть, боялась, что он может просто отпустить меня, исчезнуть снова, как уже сделал однажды.

Смирившись с тем, что Алан не оставит меня одну, я решила приняться за пищу. Первая ложка супа далась с трудом — горло сжималось, отказываясь принимать пищу. Но после нескольких глотков ароматного бульона по телу разлилось благодатное тепло. С каждой ложкой возвращались силы — физические, но не только. Возвращалась та часть меня, которая отказывалась сдаваться, которая твердо знала: чтобы выбраться отсюда, чтобы снова увидеть дочь, я должна быть сильной.

Все это время Алан сидел на другом краю кровати, облокотившись спиной о деревянную спинку. Одна нога согнута, в руках он небрежно крутил свой телефон. В этой расслабленной позе проявлялась та уверенная мужская грация, которая когда-то так привлекала меня в нем. Сейчас же его пристальный взгляд заставлял кожу покрываться мурашками, но не от страха — от чего-то гораздо более сложного и опасного.

Сначала мне было некомфортно есть под его наблюдением, словно я была диковинным зверьком в зоопарке. Но постепенно, когда на языке расцвели восхитительные вкусы, когда тепло пищи начало растекаться по истощенному телу, мне стало все равно, кто на меня смотрит и как я выгляжу. Голод оказался сильнее гордости и смущения.

На удивление быстро я справилась с едой, опустошив все контейнеры. Когда я наконец подняла глаза на Алана, то увидела его хищный взгляд и едва заметную ухмылку, притаившуюся в уголке губ. В его темном взгляде была жажда, и она не имела ничего общего с пищей.

Алан, будто сам себя одернув, внезапно поднялся и начал убирать поднос. Это простое, обыденное действие снова застало меня врасплох. Похититель, заботящийся о комфорте пленницы. Противоречия, которые сбивали с толку, мешали ненавидеть его так сильно, как должна бы.

Он вышел из комнаты, унося с собой пустые контейнеры, и я осталась одна со своими мыслями и чувствами, спутанными, как клубок шерсти после игры котенка.

Мне не хотелось сидеть на кровати, и я решила пройтись по комнате. Впервые я задумалась о том, что это за дом? Какая-то еще недвижимость Алана? И главное — где? Я все еще сомневалась, что мы находились в пределах Ричмонда. Слишком тихо было за окнами, слишком чистым казался воздух.

Я проходила мимо окна, когда мой взгляд поймал небо, усыпанное звездами, ясное и бесконечное. Эта ночь казалась длиться вечность — время здесь текло иначе, по своим законам, словно отделенное от привычного мира невидимой преградой.

Я решила выключить свет в комнате. Села на широкий подоконник, облокотилась о прохладное стекло окна и смотрела на звезды — яркие точки надежды в бесконечной темноте. Падающая звезда прочертила яркий след, и я, поддавшись детскому порыву, загадала желание: чтобы я скорее воссоединилась со своей дочерью и мамой, и весь этот кошмар закончился.

Я услышала позади шорох. Обернувшись, увидела Алана, стоящего у кровати. Лунный свет серебрил его фигуру, высвечивая резкие черты лица и оставляя глубокие тени там, где должны быть глаза. Он облокотился на спинку кровати, скрестив ноги, руки в карманах брюк, и молча наблюдал за мной.

— Любуешься? — спросила я его, припомнив его же вопрос в хижине.

Он усмехнулся. Посмотрел в пол, затем снова на меня. Лунный свет обрисовал четкий профиль, и на мгновение я увидела того Алана, которого когда-то любила — красивого, уверенного, с той особой внутренней силой, которая всегда притягивала меня.

— Пытаюсь рассмотреть, — сказал он после долгой паузы, и от низких вибраций его голоса что-то дрогнуло внутри меня.

— Что? — спросила я, сама не понимая, почему мой собственный голос внезапно стал тише, интимнее.

Он помедлил секунду, прежде чем ответить, и его слова удивили меня:

— Свою Элизабет.

“Свою” — это слово задало быстрый темп моему сердцу. Такое простое притяжательное местоимение, но в его устах оно звучало как клятва, как утверждение, как вызов всему миру. Что это значило? Что он все еще считает меня своей, несмотря на наше расставание? Или что он присвоил меня силой, как похититель?

— И какая же она? — спросила я с волнением, которое не смогла скрыть, как ни старалась придать голосу равнодушие.

Алан с каждым шагом приближался, его голос звучал глубже, интимнее, обволакивал меня, как теплый плед в холодную ночь.

— Она… страстная, — начал он, делая еще один шаг ко мне. — С характером, который может взорваться в любую минуту, как фейерверк. Упрямая до невозможности, — еще шаг. — И моя…, — сказал он, оказавшись вплотную ко мне, так близко, что я чувствовала тепло его тела.

Я почувствовала запах крепкого алкоголя в его дыхании, но это лишь добавило моменту остроты, сделало его еще интимнее, будто мы оба находились в коконе, отделенном от реальности. Мое сердце колотилось так, что, казалось, от каждого удара содрогается все тело.

— Увидел? — спросила я шепотом, ловя его взгляд, застывший на моих губах.

Алан ничего не ответил словами. В следующий миг он набросился на мои губы жадным, звериным поцелуем, от которого я чуть не потеряла сознание. Он вклинился своим телом между моих ног, его рука обхватила мою талию, прижимая к себе так сильно, словно он боялся, что я исчезну. Другой рукой он вплел пальцы в мои волосы, слегка оттягивая их назад, открывая шею для новых поцелуев.

Мы целовались неистово, страстно, словно пытались утолить жажду, мучившую нас годами. Я не могла не ответить на его поцелуй, не могла притвориться равнодушной. Мое тело вспыхнуло, как спичка, при первом же прикосновении его губ. Когда я услышала его животный рык, когда почувствовала его горячие губы на своей шее, табун мурашек прошелся по моей коже от острого желания, накрывшего меня волной.

Я молилась, чтобы это было правдой, чтобы Алан не отрывался от меня, чтобы этот момент длился вечно. Он снова вернулся к моим губам, терзая их с такой страстью, что они пульсировали от каждого прикосновения.

Его рука потянулась к краю моей кофты, и он молниеносно снял ее через голову, на миг оторвавшись от моих губ. Его ладонь опустилась на мою чувствительную грудь, и я застонала прямо ему в рот. Этот звук, казалось, только разжег его желание — в следующий миг я почувствовала, как с меня спадает лифчик, который Алан уже расстегнул движением опытных пальцев.

Оторвавшись от моих губ, он прильнул к моей груди. То, что он вытворял своим языком и губами, было настоящим безумием — он то кружил языком вокруг чувствительного соска, то нежно обхватывал его губами, создавая невыносимо приятный контраст между легкой болью и наслаждением. Я уже не могла сдерживать стоны, которые рвались из груди с каждым его движением.

Я потянулась к его брюкам, ведомая отчаянным желанием почувствовать его, соединиться с ним прямо сейчас. Мне было плевать на то, что это, возможно, неправильно, что утром я могу пожалеть о своей слабости, о том, что он мой похититель. Сейчас не имело значения ничего, кроме нас двоих и этого всепоглощающего желания.

— Элизабет, — услышала я его хриплый шепот над самым ухом, и его голос, пропитанный возбуждением, сводил меня с ума окончательно, стирая последние границы разума.

Не успела я договорить, как сильные руки подхватили меня за бедра, подняв в воздух так легко, будто я весила не больше пушинки. В следующее мгновение я оказалась на кровати, а Алан навис надо мной — темный силуэт на фоне звездного неба за окном, хищник, наконец настигший свою добычу.

Его губы снова нашли мои в опьяняющем, требовательном поцелуе, а руки с невероятной силой стянули с меня брюки. Ткань затрещала под его напором — этот звук, такой обыденный, в тишине комнаты прозвучал как последний рубеж пристойности, который мы только что пересекли.

Когда его пальцы коснулись сквозь ткань трусиков моей чувствительной горошины, электрический разряд прошел по всему телу. Я выгнулась в спине, подавшись навстречу его прикосновению — инстинктивно, бессознательно, будто мое тело имело собственную память, которая помнила каждое его прикосновение даже спустя годы.

Алан запустил руку мне под трусики, и его пальцы начали вытворять невозможное. Кружить, гладить, дразнить в том самом ритме, который я так хорошо помнила. В то же время его губы снова приникли к моей груди, язык обводил ареолы сосков, зубы нежно прикусывали чувствительные бутоны.

Я стонала… нет, я кричала, когда Алан сначала погрузил в меня один палец, потом второй, растягивая, подготавливая, заставляя задыхаться от желания. Внутренняя буря нарастала с каждым его движением, с каждым прикосновением губ и языка к моей разгоряченной коже.

— Все такая же тугая…, — хрипло произнес он, и его слова, интимные, почти непристойные, только усилили возбуждение, которое расходилось по моему телу горячими волнами.

Я не заметила, как Алан избавился от брюк — словно между двумя ударами сердца произошло волшебство, и вот уже мы оба почти обнажены. В следующий миг я почувствовала, как влажная головка его члена упирается в меня, и начинает входить не торопясь. Растягивая не только меня, но и сам момент, будто боясь, что счастье ускользнет, если поспешить.

Алан смотрел мне в глаза. Глубокий, пронзительный взгляд, в котором читалось нечто большее, чем простое физическое желание. Он словно пытался считать каждую мою реакцию, каждый вздох, каждое дрожание ресниц, каждое мельчайшее движение лицевых мышц. А я… я могла только стонать и умолять его о большем, о полном слиянии, о том, чтобы он заполнил ту пустоту, которая образовалась внутри меня после нашего расставания.

Он поцеловал меня снова — страстно, глубоко, сплетая наши языки в древнем танце желания, и в этот момент вошел в меня на всю длину. Я ахнула ему в рот, ощущая его каждой клеточкой тела, каждым нервным окончанием. Волна наслаждения, почти болезненная в своей интенсивности, прошла от места нашего соединения до самой макушки.

Он начал двигаться — сначала медленно, давая мне время привыкнуть, а затем все быстрее, сильнее, словно отпуская на волю зверя, которого так долго держал в клетке. Каждый его толчок отдавался моим громким стоном, которые я не могла, не хотела сдерживать. Два года я не знала мужчины, и до Алана никого не было — только он. Моё тело, истосковавшееся по его прикосновениям, отзывалось на каждое движение с пугающей интенсивностью.

В какой-то момент, Алан перевернул меня на колени. Я на мгновение растерялась, не зная, как мне лучше расположиться, но его руки — уверенные и сильные направили меня, помогая занять нужное положение. Моя обнаженная спина изогнулась, ягодицы приподнялись, встречая его.

Он положил свои руки мне на талию, нежно, почти благоговейно провел ладонями по изгибу позвоночника, огладил ягодицы — а затем резко, без предупреждения вошел в меня снова. Кровать скрипнула под нами, когда он начал вбиваться с неумолимой жаждой, жестко и глубоко, словно хотел оставить на мне свою невидимую метку, клеймо, которое никто и никогда не сможет стереть.

Он брал меня настолько сильно, настолько бескомпромиссно, что я балансировала на грани между удовольствием и болью, между сознанием и беспамятством. Очень скоро напряжение внутри меня достигло критической точки — и взорвалось ослепительным оргазмом. Мощная волна наслаждения прошлась по моему телу, заставляя меня дрожать и кричать его имя.

Но Алан не останавливался. Я слышала его тяжелые стоны, чувствовала его горячее, прерывистое дыхание на своей шее. Жесткие и громкие хлопки слияния наших потных тел эхом разносились по комнате, создавая первобытную симфонию страсти.

Я почувствовала, как он напрягся, как руки на моей талии сжались сильнее — почти до синяков. С очередными, особенно глубокими и мощными толчками он вдруг вышел из меня, и я ощутила теплые капли его спермы на своей спине.

Я упала на кровать, обессиленная, опустошенная и в то же время наполненная чем-то новым. Простыни под моим разгоряченным телом казались прохладным убежищем. Я почувствовала, как рядом матрас прогнулся под тяжестью тела Алана… а затем услышала звук застегивающейся молнии. Сердце, только начавшее успокаиваться, снова сжалось — на этот раз от тревоги.

Он что, уходит?

Я привстала на локте, внезапно ощутив горечь в груди. Посмотрев на Алана, я увидела тяжелый, почти чужой взгляд его глаз.

— Это всего лишь секс, Элизабет, — сказал он голосом, холодным, как лезвие ножа. — Ничего личного.

Я уставилась на него, не веря своим ушам. Пока он методично одевался, натягивая рубашку на все еще влажное от пота тело, я чувствовала, как каждое его движение отдаляет нас друг от друга, возвращая туда, где мы были до этой ночи — к пленнице и похитителю.

— Или ты думала, я останусь здесь в твоих объятиях? — спросил он с ухмылкой, от которой моё сердце сжалось болезненно. — Мы будем шептаться и делиться секретами, как подростки на первом свидании? — он надел пиджак, поправил манжеты рубашки с отточенной элегантностью. — Я просто трахнул жену Роя Блэквуда.

Его слова ударили меня, словно пощёчина. Воздух внезапно покинул мои лёгкие, а сердце будто превратилось в кусок льда. Время остановилось. Каждая клеточка моего тела застыла в оцепенении, пока смысл его слов проникал в сознание, разъедая его, как кислота.

Я просто трахнул жену Роя Блэквуда.

Не Элизабет. Не женщину, которую когда-то любил. Не мать его ребенка. Не человека со своей историей, своими чувствами, своим миром. А жену Роя Блэквуда — словно я была не более чем трофеем, предметом в игре двух мужчин.

Кровь отхлынула от лица, и перед глазами на мгновение потемнело. Тошнота волной поднялась к горлу, и я сжала зубы, чтобы не дать ей вырваться. Простыня, которой я пыталась прикрыть наготу, теперь казалась жалким клочком ткани, бессильным защитить меня от его жестоких слов.

— Какой же ты ублюдок, Алан, — сказала я, не скрывая дрожи в голосе.

Он наклонился ближе, уже полностью одетый и собранный — словно между нами ничего не произошло. От него пахло дорогим одеколоном, алкоголем и сексом — опьяняющая смесь, от которой все еще кружилась голова.

Он будто хотел что то сказать, но не стал.

В его глазах на мгновение мелькнуло что-то — возможно, сомнение или… нет, я не позволю себе снова обманываться. Его жестокие слова всё еще звенели в воздухе, между нами. Он резко развернулся и вышел из комнаты, оставив меня здесь одну, униженную, с разметанными по подушке волосами, с его семенем, быстро остывающим на моей коже, и с моим заново разбитым сердцем, которое продолжало предательски биться ради него.

Щелчок замка прозвучал как точка в предложении — окончание главы, которой не следовало быть. Я медленно легла обратно на подушку, глядя в потолок глазами, в которых не осталось слез, только пустота.