Глава 19

Я сидела, прижавшись к дверце, стараясь занимать как можно меньше пространства, будто могла физически отдалиться от Роя, чье присутствие наполняло салон машины электрическим напряжением.

Несколько раз я замечала, как он открывает рот, будто собираясь что-то сказать, но я тут же пронзала его таким испепеляющим взглядом, что слова умирали, не родившись. Мне не нужны были его оправдания. Не нужны были объяснения. Всё, что мне было нужно — это вернуться к дочери.

Когда впереди показались знакомые очертания имения Блэквудов, где-то внутри меня что-то надломилось — то ли от облегчения, то ли от новой волны страха. Я неосознанно подалась вперед, вцепившись пальцами в край сиденья. Ещё несколько минут, и я буду рядом с моей Хоуп.

Тяжелые кованые ворота поместья медленно распахнулись, пропуская нашу машину. Мое сердце колотилось так сильно, что казалось, оно вот-вот вырвется из груди. И тут я увидела её — мою маму, которая выбегала из дома, не обращая внимания на хлещущий дождь, с лицом, искаженным беспокойством и надеждой одновременно.

Я не стала ждать, пока машина полностью остановится. Рывком открыв дверь, я буквально вывалилась наружу и бросилась к ней, забыв обо всем.

— Элизабет! — закричала мама, заключая меня в объятия так крепко, будто боялась, что я снова исчезну. Её слезы смешивались с дождём. — Господи, с тобой всё хорошо?

Я вдыхала родной запах её духов, чувствуя, как бешеное сердцебиение начинает замедляться.

— Всё хорошо, я здесь, — прошептала я, не веря сама себе. Голос мой дрожал, выдавая глубину эмоций, которые я пыталась сдержать. — Мам а где Хоуп? — спросила я, отстранившись.

Что-то в её взгляде дрогнуло, и по моей спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с проливным дождём.

— Она… она в твоей комнате с няней, — произнесла мама, избегая моего прямого взгляда.

— С няней? — переспросила я, и тревога начала перерастать в панику. В голове вспышками проносились воспоминания о Хоуп — её маленьких ручках, тянущихся ко мне, о первых неуверенных шагах, которые она делала, держась за мои пальцы, о звонком смехе, когда я подбрасывала её вверх. — У Хоуп нет няни.

Мама опустила глаза, и на её лице отразилась неловкость. Морщинки вокруг губ стали глубже, выдавая внутреннее напряжение.

— Ричард настоял, — пробормотала она, бросив быстрый взгляд за мою спину, где, я знала, стоял Рой. — Он сказал, что так будет безопаснее.

При упоминании имени Ричарда по моей коже словно пробежал рой ледяных муравьев. В ушах зашумело, а перед глазами на мгновение потемнело от нахлынувшего страха и гнева. Не говоря больше ни слова, я оторвалась от мамы и бросилась к дому, едва замечая, как мокрая одежда прилипает к телу, как волосы тяжелыми прядями хлещут по лицу, как подошвы скользят по мокрым каменным плитам дорожки.

В голове билась только одна мысль — увидеть дочь. Убедиться, что с ней всё хорошо. Что её не коснулась та тьма, которая окружала мужчин в моей жизни.

Я взлетела по широкой мраморной лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и пронеслась по длинному коридору к своей бывшей комнате. Сердце стучало так громко, что, казалось, его удары отдавались эхом от стен. Резким движением я распахнула дверь и застыла на пороге, вцепившись пальцами в дверной косяк, чтобы не упасть.

Незнакомая женщина лет тридцати с безупречной внешностью, идеальной прической, элегантным костюмом и холодной улыбкой, держала на руках мою дочь. Мою маленькую Хоуп, которая выросла так сильно за время моего отсутствия, что у меня перехватило дыхание.

— Хоуп! — выдохнула я, бросаясь к ним. В моем возгласе была вся та боль, все то отчаяние, что я испытывала вдали от дочери.

Я буквально выхватила Хоуп из рук незнакомки, прижав её к своей груди с такой силой, что малышка удивлённо всхлипнула. Её теплое, маленькое тельце в моих руках было как якорь, удерживающий меня в реальности. Она пахла детским мылом, присыпкой и еще чем-то сладким — карамелью или печеньем. Её кудряшки щекотали мой подбородок, а маленькое сердце билось так близко к моему, что на мгновение они, казалось, вошли в единый ритм.

— Мама, — произнесла Хоуп неуверенно, и у меня внутри всё оборвалось.

— Да, солнышко, это мама, — прошептала я, не в силах сдержать слезы, которые наконец-то прорвались сквозь плотину самообладания. — Мама вернулась.

Я вдыхала её запах, чувствовала, как её маленькие пальчики неуверенно трогают мое лицо, изучая. В её глазах было столько чистого, незамутненного доверия, что моё сердце готово было разорваться от любви и боли одновременно.

— Вы можете идти, — отрывисто бросила я няне, не отрывая взгляда от личика дочери.

Незнакомка нахмурилась, слегка поджав тонкие, накрашенные розовой помадой губы. На её безупречном лице появилось выражение раздраженного недоумения, явно не привычного для неё обращения.

— Но мистер Блэквуд сказал…, — начала она, и её высокий голос с легкой хрипотцой, вызвал во мне волну иррационального гнева.

— Я мать Хоуп, — отрезала я, вскинув голову. В моих глазах полыхала такая ярость, что женщина невольно отступила. Хоуп крепче обняла меня за шею, безошибочно чувствуя мое напряжение. — В ваших услугах мы больше не нуждаемся.

Няня бросила неуверенный взгляд за мою спину, и я поняла, что там стоят мама. Женщина поджала губы, но всё же кивнула, собрала свои вещи и вышла из комнаты, закрыв за собой дверь с еле слышным щелчком.

Только тогда я позволила себе полностью раствориться в ощущениях. В запахе детского шампуня и присыпки и в тепле, которое излучало маленькое тельце. Я покрывала поцелуями её лицо, руки, макушку, шепча бессвязные нежности, обещания никогда больше не оставлять.

Хоуп отстранилась, чтобы посмотреть на меня, и её маленькие пальчики нежно погладили мои мокрые от слез щеки.

— Моя малышка, мой лучик света, моя жизнь, — шептала я, прижимая Хоуп к себе. — Как же я скучала, ты даже не представляешь.

Девочка смотрела на меня и улыбалась улыбкой, в которой уже виднелись новые маленькие молочные зубки. Она выглядела здоровой, счастливой, ухоженной — и это было главным, что имело значение.

Мама стояла рядом, нервно сжимая и разжимая пальцы. На её лице отражалась буря эмоций. Радость от нашего воссоединения с Хоуп, тревога за моё состояние, страх перед тем, что ещё может принести нам будущее.

— Элизабет, тебе нужно отдохнуть, — с тревогой произнесла она, делая шаг ближе. Её взгляд скользил по моему лицу, отмечая каждую черточку, каждый синяк, каждый признак усталости. — У тебя… у тебя не лучший вид. Позволь мне взять Хоуп, а ты прими ванну, переоденься, поешь.

Я отрицательно покачала головой, не желая ни на секунду выпускать дочь из рук. Страх потерять её снова был слишком силен.

— Лиззи, пожалуйста, — мягко настояла мама, используя моё детское прозвище, которое всегда действовало на меня успокаивающе. — Посмотри на себя. Ты промокла до нитки, ты дрожишь. Так ты только заболеешь и не сможешь заботиться о Хоуп. Позволь мне помочь.

Что-то в её словах пробилось сквозь мой защитный панцирь. Я опустила глаза и увидела, что одежда действительно прилипла к телу, с волос капала вода, образуя лужицу на полу. И от меня… от меня определенно пахло так, как не должно пахнуть рядом с ребенком — смесью пота, страха и дорожной пыли.

С тяжелым вздохом я всё же передала Хоуп маме, но не раньше, чем поцеловала её ещё раз в лобик, вдыхая сладкий запах детского шампуня.

— Я быстро, — пообещала я, глядя в глаза дочери, которая уже тянулась маленькими ручками к бабушке.

— Мы поиграем с куклами, пока мама отдыхает, — сказала мама Хоуп, уводя её к небольшому игрушечному уголку в дальнем конце комнаты, где был расставлен кукольный домик и множество мягких игрушек.

Собрав чистые вещи — джинсы, свитер, белье, я отправилась в ванную комнату, примыкающую к спальне. Только оказавшись под горячими струями воды, я осознала, насколько была грязной и вымотанной. Я так привыкла к ощущению собственной нечистоты, как физической, так и моральной, что почти перестала её замечать.

Вода смывала с меня не только грязь, но и словно отпечатки рук Алана — его прикосновения, его поцелуи, его жестокость. Я тёрла кожу мочалкой почти до боли, желая стереть с себя все следы его присутствия. И только когда кожа стала розовой от трения, а вода начала остывать, я наконец позволила себе выдохнуть.

Я здесь. Я в безопасности. Я со своей дочерью и мамой. Это всё, что имеет значение.

Остаток дня я провела в своей комнате, не отходя от Хоуп ни на шаг. Мы играли в куклы, собирали простые пазлы, раскрашивали картинки в детской книжке, и я с восторгом замечала, как она старательно пытается удержать карандаш в маленьком кулачке, как высовывает кончик языка от усердия, как радуется каждой похвале.

В этом маленьком коконе нашей с ней близости мир за пределами комнаты переставал существовать. Не было ни Алана, ни Ричарда, ни их жестоких игр — только я и моя дочь, строящие башню из кубиков, читающие сказку о принцессе и драконе, делящие яблочное пюре за обедом.

Время от времени я ловила на себе обеспокоенный взгляд мамы, которая заглядывала в комнату, принося нам еду или свежие полотенца. В её глазах читалась мучительная смесь радости и тревоги, и я знала, что ей хотелось спросить о многом. О том, что со мной сделал Алан, каковы его планы, что будет дальше. Но она молчала, уважая мою потребность в тишине и уединении.

Вечером, когда солнце начало клониться к закату, окрашивая спальню в теплые оранжевые тона, Хоуп начала тереть кулачками глаза я уложила её в маленькую кроватку, стоявшую рядом с моей.

Когда Хоуп уже сладко посапывала, а вечерние сумерки окутывали комнату мягкой полутьмой, в дверь тихо постучали. Это была мама, с лицом, на котором читалось беспокойство и какая-то затаенная тревога.

— Ричард хочет тебя видеть, — сказала она тихо, бросив обеспокоенный взгляд на спящую внучку, свернувшуюся калачиком под одеялом с нарисованными звездочками. — Он ждёт в кабинете.

Я закрыла глаза, чувствуя, как возвращается напряжение. То самое, от которого сводит плечи и немеют пальцы. Разумеется, Ричард хотел поговорить. Он, должно быть, жаждал узнать все подробности моего пребывания у Алана, все детали его планов. И у меня тоже были вопросы — горькие, мучительные вопросы, требовавшие ответов.

— Скажи ему, я приду через пять минут, — ответила я, поправляя одеяльце Хоуп. — Я только проверю, что она крепко спит.

Когда мама вышла, я постояла ещё немного над кроваткой, словно набираясь сил от этого маленького существа, которое любило меня безусловно. Я поправила плюшевого медвежонка, которого Хоуп прижимала к груди, и наклонилась, чтобы поцеловать её лоб, на мгновение задержав губы, впитывая её тепло.

Затем глубоко вдохнула, расправила плечи и направилась в логово льва, унося с собой образ спящей дочери как щит против всего, что могло ждать меня внизу.

Ричард Блэквуд сидел за массивным дубовым столом, заваленным бумагами, с очками на кончике носа, делавшими его похожим на строгого профессора. Он даже не поднял головы, когда я вошла, продолжая что-то сосредоточенно изучать, словно моё присутствие было малозначительной деталью его дня.

Я закрыла за собой дверь с чуть большим шумом, чем требовалось, заставив его наконец оторваться от документов. Его холодные глаза, такие непохожие на теплые карие глаза его сына, медленно скользнули по мне с оценивающим выражением.

— А, Элизабет, — произнёс он, снимая очки и откидываясь в кресле. На его губах появилась улыбка, больше похожая на оскал хищника, оценивающего добычу. В его глазах не было ни радости от моего возвращения, ни беспокойства о моем состоянии — лишь холодный расчет. — Наконец-то дома. Как самочувствие?

— Вы спрашиваете из вежливости или это действительно вас интересует? — парировала я, не двигаясь с места. Мои руки инстинктивно скрестились на груди, создавая невидимый барьер между нами.

В глазах Ричарда на мгновение промелькнуло что-то, похожее на удивление — быстрый проблеск, который тут же сменился привычной маской благожелательного патриарха.

— Разумеется, меня искренне волнует твоё состояние, — ответил он, жестом приглашая меня сесть в кожаное кресло напротив. Его голос источал мед, но за этой сладостью я чувствовала горечь. — В конце концов, ты жена моего сына.

Я осталась стоять, скрестив руки на груди, чувствуя, как гнев поднимается внутри меня горячей волной. Всё это время я держала его в узде, концентрируясь на Хоуп, на радости воссоединения, но сейчас, глядя в самодовольное лицо этого человека, я почувствовала, как плотина начинает трещать.

— И поэтому вы даже не попытались меня вытащить из плена Алана? — слова прозвучали резче, чем я намеревалась, но они буквально рвались из меня, словно яд, которому необходим выход. Мои ногти впивались в ладони, оставляя полумесяцы на коже. — Вас не беспокоило, что жена вашего сына, могла быть мертва?

Ричард не выглядел ни смущённым, ни виноватым. Наоборот, его губы изогнулись в самодовольной улыбке, а в глазах мелькнуло что-то, похожее на злорадство.

— Я был абсолютно спокоен, — произнёс он с такой уверенностью, будто речь шла о погоде, — Потому что знал, что Алан с тобой ничего не сделает, — он сделал паузу, глядя мне прямо в глаза, словно желая увидеть мою реакцию на следующие слова. — И вот подтверждение — ты здесь, жива и здорова. Он вернул тебя, как я и предполагал.

Меня поразила его беспечность. Словно моя боль, моё состояние, были незначительными побочными эффектами какой-то большой игры, в которую играли эти двое.

— Завтра мы вылетаем обратно в Эдмонтон, — заявил Ричард, меняя тему так резко, будто мы обсуждали планы на выходные. Он перешел к делу, не тратя времени на сочувствие или утешение. — Самолет будет готов к полудню. Соберешь свои вещи и вещи Хоуп к одиннадцати.

Я почувствовала, как внутри всё холодеет. Я не могла покинуть Ричмонд, не предоставив доказательства моей невиновности, Алану.

— Нет, — твердо сказала я, удивляясь собственной смелости. — Я не поеду в Эдмонтон. По крайней мере, пока.

Ричард замер, его брови медленно поползли вверх в выражении искреннего удивления. Он явно не ожидал сопротивления — тем более такого прямого и решительного.

— Что значит “нет”? — произнес он, и в его голосе появились стальные нотки. — Ты, кажется, забываешь, кто здесь принимает решения.

— Я хочу остаться здесь еще на некоторое время, — ответила я, удивляясь тому, насколько спокойным звучал мой голос, несмотря на бурю эмоций внутри. — С мамой. Хоуп нужно спокойствие, стабильность.

Ричард смотрел на меня долгим, оценивающим взглядом, и я почти физически ощущала, как в его голове щелкают шестеренки, просчитывая варианты, взвешивая риски и выгоды. Наконец, он слегка кивнул, и это движение было полно неохотной уступки.

— Три дня, — произнес он тоном, не терпящим возражений. — Затем вы вернетесь в Эдмонтон.

Я кивнула, не желая продолжать диалог и направилась к выходу.

— И еще кое-что, — добавил Ричард, когда я уже повернулась, чтобы уйти. — Не думай, что сможешь убежать. Алан, может быть, и отпустил тебя, но он не откажется от своих намерений. Он будет наблюдать, выжидать. И единственное место, где ты и Хоуп действительно в безопасности — это под моей крышей.

Эти слова заставили мое сердце сжаться. Они прозвучали как предупреждение и как угроза одновременно. Я не была уверена, что пугало меня больше — перспектива снова оказаться в руках Алана или необходимость жить под властью Ричарда Блэквуда всю жизнь.

— Спасибо за заботу, — сказала я, не в силах скрыть иронию в голосе. — Но я сама решу, что лучше для моей дочери.

Я вышла из кабинета Ричарда, ощущая на своих плечах невидимую тяжесть. Каждый шаг по холодному мраморному полу особняка Блэквудов отдавался глухим эхом, усиливая гнетущее чувство безысходности, поселившееся в моей душе.

Проходя мимо библиотеки с её массивными дубовыми дверями, я ощутила резкий рывок — чьи-то сильные пальцы сомкнулись на моем предплечье, впиваясь в кожу до боли. Внезапно я оказалась затянута в полумрак комнаты. Запах старых книг и кожаных переплетов смешался с тяжелым ароматом мужского одеколона. В ноздри ударил резкий запах виски.

Рой.

Он отпустил меня так же резко, как и схватил, и прошел вглубь библиотеки, оставляя за собой шлейф дорогого парфюма. Его тяжелые шаги глухо отдавались в тишине. Остановившись у окна, он застыл неподвижной статуей.

Я скрестила руки на груди, ощущая, как ногти впиваются в ладони. Злость поднималась откуда-то изнутри, заполняя каждую клеточку тела.

— Чего ты хотел, Рой? — спросила я, не скрывая презрения в голосе.

— Спокойно поговорить, — ответил он, и каждое слово падало тяжело, словно камень в стоячую воду. Он провел рукой по идеально уложенным темным волосам.

— Пожалуйста, начинай, — процедила я, не сдвигаясь с места.

Рой глубоко вздохнул, обнажив на мгновение уязвимость, которую тут же спрятал за маской отточенного безразличия.

— Я понимаю, что ты на меня обижена, — начал он, и эта фальшивая мягкость в его голосе заставила меня внутренне содрогнуться. — Зла. Вероятно, ты ждала, что я приду, спасу тебя, как чёртов рыцарь на белом коне.

Его рот скривился в усмешке, обнажая идеально ровные белые зубы. В уголках глаз появились морщинки, но взгляд оставался холодным, как у змеи.

— Я не мог, — продолжил он, и его голос на секунду дрогнул, как натянутая струна. — Отец приказал ничего не делать. И судя по всему, он был прав. Алан… — он замолчал, словно само имя обжигало его губы. — Он с тобой ничего не сделал?

Я издала короткий, резкий смех, больше похожий на лающий звук. Горечь поднялась к горлу, оставляя на языке привкус желчи.

— Это подло, — сказала я, чеканя каждое слово. — Разве ты не знаешь, что он меня ненавидит?

Рой сделал три быстрых шага вперед, сокращая расстояние, между нами, до опасного минимума. Его близость заставила меня напрячься, как струну. От него пахло виски и дорогими сигарами.

— Знаю, — ответил он, глядя на меня сверху вниз. Его зрачки расширились, поглощая радужку. — Уверен, что, если бы Алан тронул тебя… я бы размазал его по стене.

Последние слова он почти прорычал, и я увидела, как его взгляд скользнул ниже, к моей шее. Выражение его лица изменилось мгновенно — от холодной сдержанности к животной ярости. Словно кто-то повернул невидимый выключатель, превращая человека в зверя.

— Это что, засос? — выплюнул он, и его голос упал до опасного шепота, который пугал больше, чем крик.

Я отступила назад, но уперлась спиной в книжные полки. Дерево больно впилось в лопатки. В памяти промелькнули руки Алана, его губы на моей шее, его шепот в темноте. Неужели он оставил след? Метку, которую я не заметила?

Рой поймал мою руку в капкан своих пальцев, дернул к себе с такой силой, что я чуть не потеряла равновесие. Его другая рука сомкнулась на моей шее, грубо запрокидывая голову. Боль вспыхнула острыми иголками, а страх морозной волной прокатился по венам, замораживая кровь.

— Отпусти меня, — процедила я сквозь стиснутые зубы, пытаясь сохранить хотя бы видимость контроля.

— Посмотри мне в глаза, — потребовал он, и ярость в его голосе была подобна раскаленной лаве. — Ты что, сука, трахалась с ним?

Каждое слово было пропитано ядом и звучало как удар хлыста. Я промолчала. Не было смысла отрицать — он бы не поверил. Любое оправдание только разожгло бы пламя его бешенства.

— Отпусти. Меня. Немедленно, — повторила я, отчеканивая каждое слово, как пулю.

Его хватка усилилась до боли. Взгляд стал безумным, как у одержимого. От прежнего Роя, который когда-то смотрел на меня с обожанием, осталась лишь оболочка, наполненная яростью и жаждой обладания.

Резкое движение — и он отпустил меня. Я успела лишь выдохнуть с облегчением, прежде чем его рука метнулась к моему лицу. Звонкая пощечина обожгла кожу, голова дернулась в сторону от силы удара. Ноги подкосились, и я рухнула на пол, ударившись коленями о твердый паркет. Щека горела огнем, а во рту разлился металлический привкус крови — я прикусила внутреннюю сторону щеки. Темные капли упали на светлый персидский ковер, впитываясь в его дорогой ворс.

Шок парализовал меня. За всю свою жизнь я никогда не испытывала такого глубокого, первобытного ужаса.

Ужаса, скрывавшегося за маской моего мужа.