Глава 21

Слова Лоры повисли в напряженной тишине оранжереи. По моей спине пробежала волна мурашек, а во рту пересохло от предвкушения и страха. Неужели она знает что-то настолько важное, что может перевернуть мою разрушенную жизнь с ног на голову? Вернуть мне Алана? Очистить моё имя?

— Что именно тебе известно, Лора? — выдохнула я, подавшись вперед так резко, что плетеный диванчик скрипнул под моим весом. — Это касается Роуз, верно?

Лора, медленно повернула голову, окидывая оранжерею внимательным взглядом своих серо-голубых глаз. Её тонкие ноздри слегка раздулись, словно она почуяла опасность, а изящные пальцы, нервно постукивали по подлокотнику.

— Тише, — прошептала она, и в её голосе звучала такая настороженность, что холодок пробежал по моей спине. — В этом доме даже у цветов есть глаза и уши.

В этот момент где-то в глубине оранжереи скрипнула дверь, и в помещение вошла домработница. Лора резко поднялась со своего места.

— Пойдем отсюда, — сказала она, улыбаясь мне улыбкой, которая не затрагивала глаз. — Предлагаю встретиться в центральном парке через два часа. У фонтана Аполлона.

Её взгляд был настолько выразительным, что я поняла — это не просто предложение. Это наш единственный шанс поговорить без соглядатаев Ричарда.

— Конечно, с удовольствием, — ответила я с такой же фальшивой беззаботностью, вставая и разглаживая платье. — Погода сегодня чудесная для прогулки.

Когда мы проходили мимо домработницы, я почувствовала, как её взгляд буквально прожигает дыру в моей спине.

Поднявшись в свою комнату, я услышала тихое хныканье Хоуп ещё до того, как повернула дверную ручку. Моя малышка плакала. Распахнув дверь, я увидела маму, с растрепанными каштановыми волосами, в которых появилось больше седины за последний месяц, чем за все предыдущие годы. Она покачивала Хоуп на руках, напевая колыбельную, но на её измученном лице читалось бессилие.

— Ма-ма! — воскликнула Хоуп, увидев меня, и её заплаканное личико озарилось такой радостью, что моё сердце едва не остановилось от любви и боли одновременно. Её крошечные ручки потянулись ко мне, словно я была её спасением, её безопасной гаванью в этом шторме.

Я бросилась к дочери, забирая её из рук матери, прижимая к себе так крепко, что могла чувствовать, как бьётся её маленькое сердечко.

— Мамочка здесь, моя хорошая, — прошептала я, целуя её в макушку, в лобик, в мокрые от слез щёчки. — Мамочка больше никуда не уйдет.

Это была ложь, и осознание этого разъедало меня изнутри, как кислота. Я не могла обещать ей, что всегда буду рядом. Не сейчас, когда всё вокруг меня рушилось, когда я балансировала на краю пропасти.

Хоуп прижалась ко мне всем своим маленьким тельцем, её рыдания стихли, сменившись тихими всхлипываниями. Укачивая дочь, я почувствовала на себе тяжелый взгляд мамы. Она смотрела на меня так, словно пыталась проникнуть в самые темные уголки моей души. Её глаза, обычно излучающие тепло и понимание, сейчас метали молнии праведного гнева.

— Господи, Элизабет, что случилось с твоим лицом?! — воскликнула она, и её голос дрогнул от ужаса и ярости.

Я инстинктивно отвернулась, пытаясь скрыть синяк на скуле и разбитую губу. Хоуп, почувствовав моё напряжение, снова заплакала, и я, проклиная себя за слабость, попыталась её успокоить.

— Ничего страшного, мам, — солгала я, пытаясь придать голосу беззаботность, которая звучала фальшиво даже для моих собственных ушей.

Я положила затихающую Хоуп в её кроватку, украшенную кружевным балдахином, и повесила над ней музыкальную карусель с ангелочками. Мелодия колыбельной наполнила комнату, и Хоуп, зачарованно глядя на кружащихся ангелов, начала успокаиваться.

Но мама не позволила мне так легко уйти от ответа. Она подошла ко мне с решительностью бульдозера, взяла за подбородок и повернула моё лицо к свету, падающему из высокого окна. Её пальцы, привыкшие исследовать маленьких пациентов, осторожно коснулись моей разбитой губы, опухшей скулы, синяка под глазом, который я пыталась скрыть тональным кремом.

— Кто это сделал с тобой? — её голос был тихим, но в нём звенела такая сталь, что я невольно вздрогнула. — Отвечай мне, Элизабет. Сейчас же!

Я попыталась улыбнуться, но губа саднила, и улыбка превратилась в гримасу боли, которая только подтвердила её худшие опасения.

— Мам, всё в порядке, правда… — начала я, но она прервала меня с такой яростью, что я отшатнулась.

— Не смей мне лгать! — её голос сорвался на крик, и Хоуп снова захныкала в кроватке. — Я не слепая! Это Ричард, да? Этот подонок поднял на тебя руку?!

Её глаза наполнились слезами ярости, а лицо исказилось от гнева и боли. Она отпустила мой подбородок и решительно направилась к двери, бормоча проклятия, которых я никогда не слышала из её уст.

— Я сейчас же пойду к этому мерзавцу! Пусть только попробует тронуть мою дочь! Я ему глаза выцарапаю!

Паника накрыла меня ледяной волной. Последнее, что нам было нужно — это чтобы моя мама, столкнулась с Ричардом Блэквудом, человеком, который мог уничтожить нас всех одним щелчком пальцев.

— Нет, мама! Стой! — я бросилась за ней, хватая её за руку с такой силой, что наверняка оставлю синяки. — Это не Ричард. Это… это Рой.

Мама замерла, словно её ударили под дых. Её лицо, обычно такое живое и выразительное, застыло маской шока и неверия.

— Твой муж? — прошептала она, и в этом шёпоте было столько ужаса, что у меня перехватило дыхание. — Рой поднял на тебя руку?

Я не могла выдержать её взгляда и опустила глаза, кивая. Стыд, горечь и страх смешались внутри меня в токсичный коктейль, отравляющий каждую клеточку моего тела.

Мама опустилась на край кровати, как будто у неё подкосились ноги. Её плечи, всегда такие прямые и гордые, поникли, а руки безвольно упали на колени. Она выглядела сломленной, постаревшей на десять лет за секунду.

— Боже мой, Элизабет… — её голос был тихим, но в нём клокотала такая ярость, что мне стало страшно. — Во что превратилась твоя жизнь? Что мы сделали не так?

Я опустилась рядом с ней, обнимая её вздрагивающие плечи. Она казалась такой хрупкой сейчас, моя сильная мама, которая всегда была моей скалой, моим якорем в самые трудные времена.

— Я не для того тебя растила, чтобы какой-то ублюдок превращал твою жизнь в этот кошмар! — её голос сорвался на рыдание, такое болезненное, что я почувствовала, как моё сердце разрывается на части. — Я устала видеть, как этот проклятый брак разрушает тебя кусочек за кусочком! Я хочу, чтобы вы развелись! Чтобы мы никогда больше не видели эту чёртову семью Блэквудов!

Каждое её слово было ножом, вонзающимся в моё сердце, потому что я думала то же самое каждый божий день с тех пор, как надела это проклятое обручальное кольцо. Но я не могла просто так уйти — не сейчас, когда на кону стояло так много. Моя репутация, моя свобода, моя жизнь. Безопасность моей дочери и мамы.

— Мам, послушай меня, — я взяла её лицо в свои ладони, заставляя посмотреть мне в глаза. — Всё будет хорошо, я обещаю. Доверься мне, пожалуйста. Я знаю, что делаю. Мы справимся, вместе, как всегда.

Её глаза, полные слез, смотрели на меня с таким отчаянием, что мне хотелось закричать от бессилия. Я не знала, верила ли я в свои слова, но мне нужно было, чтобы она поверила. Чтобы она не сделала что-то безрассудное, что могло бы подвергнуть нас ещё большей опасности.

Когда её рыдания немного стихли, я осторожно предложила:

— Давай поедем в парк? Прогуляемся с Хоуп, подышим свежим воздухом.

Я видела, как в её покрасневших от слёз глазах мелькнуло подозрение. Она всегда чувствовала, когда я что-то скрываю. Но необходимость покинуть гнетущую атмосферу особняка Блэквудов пересилила все сомнения.

— Да, — вздохнула она, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Я не могу больше находиться в этих проклятых стенах.

Собираясь, я ощущала странное двойственное чувство. Тревогу перед встречей с Лорой и облегчение от возможности хоть ненадолго вырваться из этой клетки.

Что может знать Лора? Какие тайны она хранит за своей безупречной фарфоровой маской? И могу ли я ей доверять, этой женщине, которая так долго была с Аланом? Которая, возможно, всё ещё любит его?

Запихивая в сумку подгузники и игрушки Хоуп, я краем глаза заметила в зеркале своё отражение. Исхудавшее лицо с заострившимися скулами, тёмные круги под глазами, делающие их огромными на бледном лице, разбитая губа, которую я пыталась замаскировать помадой, синяк на скуле, проступающий сквозь слой тонального крема. В свои двадцать лет я выглядела так, словно прожила сто жизней, каждая из которых была тяжелее предыдущей.

Когда мы вышли из особняка, нас, как всегда, сопровождала охрана. Четверо молчаливых мужчин в идеально сидящих тёмных костюмах, с пустыми глазами и каменными лицами. Три чёрных внедорожника с тонированными стёклами выстроились у подъезда, готовые следовать за нами, куда бы мы ни направились. Наша личная тюремная охрана, замаскированная под заботу о безопасности.

Дорога в парк казалась бесконечной. За окном проплывал город — яркий, шумный, полный жизни и движения. Солнце отражалось в стёклах высотных зданий, превращая их в сверкающие колонны. Люди спешили по своим делам, смеялись, ссорились, жили своей обычной жизнью. Такой далёкой от моей реальности, от моей золотой клетки, от моих страхов и надежд.

Хоуп тихо сопела у меня на руках, утомлённая утренними переживаниями. Её длинные ресницы отбрасывали тени на пухлые щёчки, а розовые губки были слегка приоткрыты. Она была так похожа на Алана, что иногда это причиняло физическую боль — видеть его черты в лице нашей дочери, зная, что он считает меня убийцей своей сестры. Но это ненадолго.

Что же расскажет мне Лора? Какие тайны она хранит за своей безупречной улыбкой? Может ли она знать правду о смерти Роуз? У неё есть доказательства, которые я смогу показать Алану, чтобы убедить его в своей невиновности? Я задавалась этими вопросами всю дорогу.

Моё время истекало. Меньше трёх дней до того, как Ричард депортирует нас из этого города. Три дня, чтобы спасти себя, свою дочь, свою мать. Три дня, чтобы найти правду в паутине лжи, которая опутала нас всех.

Я крепче прижала к себе спящую Хоуп, глядя на проносящийся за окном город, и поклялась себе, что сделаю всё возможное, чтобы защитить её. Даже если для этого придётся столкнуться лицом к лицу со своими самыми страшными демонами. Даже если для этого придётся рискнуть всем, что у меня осталось.

Потому что иногда, чтобы выиграть войну, нужно быть готовой проиграть несколько сражений. А я была готова сражаться. За свою дочь. За свою свободу. За правду.