Глава 23

— Это месть, Элизабет. Холодная, расчётливая месть, вынашиваемая десятилетиями.

— Месть? — переспросила я, чувствуя, как по спине пробегает холодок. — За что?

Лора наклонилась ещё ближе.

— За отвергнутую любовь. Мой отец был влюблён в Кристину. Влюблён до одержимости, до безумия. Но она выбрала другого. И Алан… — она сделала паузу, её глаза встретились с моими. — Алан — живое напоминание о том выборе. Копия своего отца, которого Ричард ненавидел всеми фибрами души.

Картина наконец сложилась в моей голове, как последний кусочек мозаики, завершающий узор. Неутолённая страсть, перешедшая в ненависть. Одержимость, не угасшая с годами. Жажда контроля, ставшая второй натурой. И я — пешка в этой игре, призванная причинить боль сыну человека, отнявшего у Ричарда женщину, которую он считал своей.

— Видимо, когда Ричард узнал о вашем романе… — продолжала Лора, её слова падали в пространство, между нами, как камни в тёмный колодец. — Когда выяснил, что ты беременна от Алана… Всё сложилось идеально. Возможность отомстить сыну за грехи отца. Причинить ему ту же боль, что когда-то испытал сам — видеть, как женщина, которую любишь, достаётся другому.

Гнев вспыхнул во мне — яркий, горячий, очищающий. Всё это время я была лишь инструментом в чужой древней вендетте. Моя жизнь, моя любовь, моя беременность — всего лишь фигуры на шахматной доске Ричарда.

— Для таких, как мой отец, нет прошлого или настоящего Элизабет. Есть только неутолённые желания, неудовлетворённые амбиции, незаживающие раны.

Я встала, не в силах больше сидеть на месте. Энергия, рождённая гневом и решимостью, требовала выхода. Я начала расхаживать перед скамейкой, чувствуя, как опавшие листья шуршат под моими ногами.

— Черт возьми! Всё это, весь этот кошмар, происходит из-за эго одного человека? — вопрос вырывались из меня, как птицы из раскрытой клетки.

Я повернувшись к Лоре. Ветер трепал мои волосы, бросая пряди в лицо, но я не обращала на это внимания. В моей душе, среди страха и боли, начала пробиваться решимость — тонкий росток, но крепкий, способный пробить асфальт отчаяния.

— Мне нужны доказательства, — сказала я, и мой голос звучал неожиданно твёрдо даже для меня самой. — Что-то конкретное, что я могу показать Алану. Он должен знать правду о своей семье, о своих родителях, о Брендоне… о Роуз.

Лора посмотрела на меня долгим, изучающим взглядом. В её глазах мелькнуло что-то похожее на уважение — быстрое, почти неуловимое, как вспышка молнии.

— А что, если он не захочет верить? — её вопрос повис между нами, как дамоклов меч. — Что, если предпочтёт оставаться в блаженном неведении? Некоторые тайны лучше не раскрывать, Элизабет. Некоторые раны лучше не бередить.

Я подумала об Алане — его ярости, его боли, его гордости. О том, как он смотрел на меня пока я была в его плену. Словно я была чужой, словно между нами никогда не было тех моментов нежности и тех обещаний.

— Я не могу так жить, — прошептала я, и в моём голосе прозвучала решимость, удивившая меня саму. — В тени лжи, в паутине чужих интриг. С обвинениями в преступлении, которого я не совершала.

Лора задумалась, её пальцы машинально теребили жемчужную пуговицу, на рукаве её пальто. Затем её лицо озарилось внезапным пониманием.

— Ноутбук, — сказала она, и в её голосе прозвучала уверенность. — Всё хранится на ноутбуке моего отца. Я более чем уверена. Единственный способ — выкрасть его и взломать.

Я вспомнила кабинет Ричарда — темное дерево панелей, тяжелые портьеры, книжные шкафы, заполненные томами, которые никто никогда не читал. И на массивном столе — серебристый ноутбук, тонкий, элегантный, вечно запертый на пароль.

— Я пыталась, — призналась я с горечью. — Там установлена защита. Пароли…

— Какие пароли ты пробовала? — быстро спросила Лора, её глаза сузились в сосредоточенности.

Я перечислила все варианты, которые приходили мне в голову — даты, имена, комбинации цифр.

— А дату рождения Кристины? — её вопрос прозвучал как выстрел в тишине. — Или просто её имя?

Я покачала головой, чувствуя, как в груди разгорается пламя надежды — маленькое, трепещущее, но настоящее.

— Я уверена, что пароль связан либо с Брендоном, либо с Кристиной, — Лора говорила теперь быстро, её глаза блестели, как у хищника, почуявшего добычу. — Одержимость моего отца не знает границ.

Я представила себе Ричарда — его холёное лицо, его идеальные костюмы, его властный голос. И где-то глубоко под этой безупречной оболочкой — обнажённую, кровоточащую рану неразделённой любви, которая за десятилетия превратилась в чёрную дыру, поглотившую всё человеческое в его душе.

— Естественно, я об этом не знала, — сказала я, чувствуя, как решимость наполняет меня, словно приливная волна. — Как я могла знать? Я узнала обо всем только сейчас.

Слова Лоры открыли для меня дверь — узкую, тёмную, опасную, но всё же дверь. Путь к истине, которую я могла показать Алану. Доказательства моей невиновности, доказательства преступлений Ричарда, доказательства того, что наша любовь была настоящей, не запятнанной ложью.

Я смотрела на опадающие листья, на серое небо, на бледное лицо Лоры, и в моей голове формировался план. Дерзкий, рискованный, возможно, безумный — но это был шанс.

— Я достану эти доказательства, — мой голос звучал тихо, но в нём была сталь. — Я расскажу Алану правду. И пусть Ричард наконец ответит за всё, что сделал.

В моей душе, среди страха и сомнений, расцветала решимость — яркая, непоколебимая, как последний осенний цветок, бросающий вызов наступающей зиме. Я думала о маме, которая научила меня стоять за правду. Об отце, которого никогда не знала, но в чьей крови, возможно, текла та же непокорность. Об Алане и нашей дочери, которая заслуживала нормальную жизнь.

И я знала: что бы ни ждало меня впереди, я буду бороться. За правду. За любовь. За будущее, которое пыталась украсть у нас чужая застарелая ненависть.

Я смотрела на Лору изучающим взглядом. Дневной свет, пробивавшийся сквозь золотой покров листвы, касался её профиля, превращая чёткие линии в нечто эфемерное, почти призрачное. В этот момент что-то тонкое, почти неуловимое в её позе — какая-то хрупкая решимость — заставило меня задать вопрос, который давно таился в глубине сознания.

— А почему ты… — слова дрожали на моих губах, словно осенние листья на ветру. — Почему ты не боишься за своего отца? Ты рассказываешь всё это мне, зная, что я собираюсь сделать и при это не отстаиваешь его имя, не защищаешь его. Почему?

Мой вопрос повис в воздухе, между нами, как тончайшая паутина, сотканная из недоверия и любопытства. Лора медленно подняла взгляд, и в её глазах я увидела океан — тёмный, бездонный, с затонувшими в нём кораблями надежд.

— Ричард никогда не был мне хорошим отцом, — её голос звучал ровно, но под этой гладкой поверхностью ощущалось течение застарелой боли. — Ни мне, ни Рою. Никакой отцовской любви я от него никогда не получала.

Она отвернулась, и её профиль на фоне багряной листвы казался высеченным из мрамора — идеальный, холодный, недосягаемый.

— Да и материнской тоже, — добавила она тише, почти шёпотом. — Каждый был занят своим делом. Отец — бизнесом, мать — своими любовниками и благотворительностью. А мы с Роем… Мы были декорацией в спектакле под названием “Идеальная семья Ричарда Блэквуда”.

В её словах не было горечи — только усталая констатация факта, от чего они звучали ещё печальнее. Я представила маленькую девочку с кудрявыми волосами, ждущую, когда отец похвалит её рисунок, когда мать поцелует на ночь, когда кто-нибудь заметит её существование. Я представила подростка, чьи успехи никогда не были достаточно значительными, чьи мечты никогда не имели значения, чьи слёзы никогда не вытирали любящие руки.

Сердце сжалось от внезапной волны сострадания. Мои собственные проблемы на мгновение отступили перед лицом этой тихой, застарелой трагедии девушки напротив меня.

— Мне очень жаль, — слова вырвались прежде, чем я успела их обдумать.

К моему удивлению, Лора рассмеялась — звук был чистым, почти мелодичным, неожиданным в этой атмосфере тяжёлых признаний. Её смех, как хрустальные колокольчики, разбил напряжение между нами.

— Не надо этого, Элизабет, — сказала она, и в её глазах заплясали искорки жизни. — Никогда больше не говори так. Я не нуждаюсь в жалости — ни в твоей, ни в чьей-либо ещё.

Она откинула голову назад, и осеннее солнце заиграло в её волосах, превращая каждую прядь в тонкую нить расплавленного золота.

— И если ты думаешь, что я до сих пор страдаю по Алану, то ты ошибаешься, — продолжила она с лёгкой улыбкой, в которой сквозила тайна. — У меня сейчас на личном фронте всё замечательно.

Она наклонилась ко мне, словно собираясь поделиться секретом.

— И всё замечательно благодаря тому, что я всё скрываю от отца, — в её голосе звучало что-то похожее на озорство — неожиданное, почти детское. — Хотя я знаю, что, скорее всего, он даже в курсе.

Она отбросила непослушную прядь волос с лица жестом, полным элегантной небрежности.

— Но пока что он не вмешивается, — закончила она с лёгким вздохом. — И я этому рада.

Поднявшийся ветер взъерошил опавшие листья у наших ног, закружил их в причудливом вальсе вокруг скамейки. Я взглянула на часы и с удивлением обнаружила, что мы разговаривали уже больше часа. Целый час откровений, тайн и неожиданных открытий.

— Мне нужно возвращаться к Хоуп, — сказала я, поднимаясь со скамейки. Моя нога, которая затекла от долгого сидения, отозвалась лёгким покалыванием.

Лора кивнула и тоже встала, элегантным движением расправляя складки своего безупречного пальто.

— Конечно, — она протянула мне руку для прощания, и я ощутила её прохладные пальцы в своей ладони. — Будь осторожна, Элизабет. Что бы ты ни решила делать — будь в десять раз осторожнее, чем думаешь.

В её глазах промелькнуло что-то похожее на беспокойство — быстрое, едва уловимое.

Мы расстались — она направилась к своей машине, припаркованной у входа в парк, а я поспешила обратно к маме, чувствуя, как с каждым шагом реальность обрушивается на меня всё тяжелее.

В голове проносились обрывки нашего разговора, сплетаясь в головокружительный узор откровений и тайн. Ричард и его одержимость Кристиной… Авария, унесшая жизни родителей Алана и Брендона… Брендон — сын Ричарда… Роуз, знавшая слишком много… И я — пешка в его игре, призванная стать орудием мести сыну человека, отнявшего у него любимую женщину.

От этого калейдоскопа мыслей голова шла кругом. Казалось, что сам воздух вокруг меня наполнен тайнами, что каждый шорох листьев — это шёпот прошлого, каждый порыв ветра — дыхание призраков тех, кто стал жертвой чужих страстей и амбиций.

Я ускорила шаг, чувствуя, как внутри растёт жгучее, почти невыносимое желание. Желание покончить с этим раз и навсегда. Прервать порочный круг лжи и манипуляций. Выбраться из паутины, в которой я оказалась по воле чужого расчёта и собственной наивности.

Ветер усилился, бросая мне в лицо пригоршни опавших листьев. Я отбросила их рукой и продолжила путь, чувствуя, как каждый шаг приближает меня к моменту истины. К моменту, когда паутина лжи наконец порвётся, выпуская меня на свободу.