Глава 31

Я просидела рядом с ним, наверное, часа два. Иногда легко поглаживала его руку, иногда просто наблюдала за тем, как он спит. Мысли роились в голове, не давая покоя. Несмотря на облегчение, которое я испытывала от того, что он пришел в сознание, внутри меня продолжала жить тревога — не за его жизнь, теперь уже нет, а за наше будущее. Слишком много всего произошло между нами, слишком много ран было нанесено с обеих сторон. Можно ли их залечить? Стоит ли пытаться?

В какой-то момент я почувствовала, что больше не могу оставаться здесь. Мне нужно было увидеть Хоуп, мою маму, убедиться, что с ними всё в порядке. Нужно было хоть ненадолго вырваться из этой больничной комнаты, где воздух казался пропитанным не только запахом антисептиков, но и тяжестью наших с Аланом нерешенных проблем.

Я достала телефон и, выйдя в коридор, чтобы не разбудить Алана, набрала номер Брендона.

— Элизабет? — в его голосе слышалась настороженность. — Что-то случилось?

— Нет, всё в порядке, — поспешила я успокоить его. — Алан пришел в сознание. Сейчас он спит. Брендон, я хочу поехать к маме. Увидеть Хоуп.

На другом конце линии повисло краткое молчание, а затем Брендон сказал:

— Конечно. Я пришлю за тобой машину. Будет через двадцать минут.

— Спасибо, — ответила я, чувствуя прилив благодарности к этому человеку.

Вернувшись в палату, я оставила медсестре записку для Алана — что я поехала увидеться с Хоуп и скоро вернусь. Затем собрала свои вещи — их было немного, только сумка и легкая куртка, которую Брендон привез мне ранее.

Бросив последний взгляд на спящего Алана, я вышла из палаты, испытывая странное чувство — словно я оставляла позади не только его, но и часть самой себя.

Машина с водителем, как и обещал Брендон, прибыла ровно через двадцать минут. Это был черный, представительский автомобиль с тонированными стеклами. Водитель, молчаливый мужчина средних лет в строгом костюме, открыл для меня дверь и коротко кивнул в знак приветствия.

Сев на заднее сиденье, я откинулась на мягкую кожаную обивку и закрыла глаза. Тело ныло от усталости — последние дни были настоящим испытанием и физически, и эмоционально. Машина плавно тронулась с места, и мерное урчание двигателя, казалось, убаюкивало меня.

Когда мы выехали на главную дорогу, я открыла глаза и стала смотреть в окно на проплывающий мимо город. Утренний свет заливал улицы, люди спешили по своим делам — такие беззаботные, такие обычные. Мне казалось странным, что жизнь продолжается как ни в чем не бывало, когда моя собственная жизнь перевернулась с ног на голову.

Через некоторое время машина свернула на знакомую дорогу, и моё сердце начало биться быстрее. Довер-Роуд. Мы направлялись в родовое поместье семьи Бейтман.

Я не была здесь с того самого дня, когда пыталась отыскать Алана, после смерти Роуз. С того ужасного дня, когда мир, казалось, остановился, а солнце померкло для меня окончательно. И вот, спустя столько времени, я возвращалась — но не одна, а с дочерью, которая связывала меня с этим местом узами крови.

Машина остановилась у главного входа. Не дожидаясь водителя, я сама открыла дверь и вышла, чувствуя, как ноги подкашиваются от волнения. Воздух здесь был другим — свежим, наполненным ароматом сосен и влажной земли.

Дверь дома распахнулась, и на пороге появилась моя мать. Её лицо осунулось и побледнело, но глаза сияли тем же теплым светом, что и всегда. Увидев меня, она быстро спустилась по ступеням и бросилась ко мне.

— Элизабет! — её голос дрожал от сдерживаемых эмоций.

Я шагнула навстречу, и вот мы уже обнимались посреди гравийной дорожки — так крепко, словно боялись, что одна из нас может исчезнуть. Её руки — такие знакомые, такие надежные — обвились вокруг меня, даря чувство защищенности, которого мне так не хватало все эти дни.

— Мама, — прошептала я, зарываясь лицом в её плечо.

Она отстранилась, взяла моё лицо в свои ладони, внимательно вглядываясь в мои черты, словно хотела убедиться, что я настоящая. И тут её взгляд упал на мою шею, где виднелись синяки — следы пальцев Ричарда.

— О, боже мой, — выдохнула она, и её глаза наполнились слезами. — Что он с тобой сделал?

— Всё в порядке, мама, — сказала я, пытаясь улыбнуться. — Это пройдет. Самое страшное уже позади.

Но мои слова, казалось, только усилили её горе. Слезы покатились по её щекам, и она крепче прижала меня к себе, словно пытаясь защитить — слишком поздно, но всё равно.

— Прости меня, — шептала она сквозь рыдания. — Прости, что не смогла уберечь тебя от всего этого.

— Ш-ш, мама, перестань, — я гладила её по спине, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. — Ты не виновата. Никто не виноват, кроме Ричарда. А ты мам, ты самая храбрая женщина, которую я знаю. Ты спасла Алана. Ты защитила Хоуп!

Она прерывисто вздохнула, пытаясь успокоиться, и отстранилась, вытирая слезы.

— Хоуп, — произнесла она, и её голос смягчился при упоминании внучки. — Она наверху, в детской.

— Где… где детская? — спросила я, хотя уже догадывалась об ответе.

— На втором этаже, — ответила мама. — Комната Роуз. Брендон сказал, что это самая безопасная комната в доме. И самая светлая.

Я кивнула, чувствуя, как сердце пропускает удар при упоминании имени Роуз. Конечно, Хоуп поместили в комнату Роуз. Где же ещё должна была спать дочь Алана Бейтмана в этом доме?

Мы вошли в холл — просторный, с мраморным полом и широкой лестницей, ведущей на второй этаж. Всё здесь было таким же, как я помнила — элегантная мебель, антикварные вазы, семейные портреты на стенах. Когда мы подошли к знакомой двери, я на мгновение замерла, собираясь с духом. Мама ободряюще сжала мою руку.

Я глубоко вдохнула и открыла дверь.

Комната была залита солнечным светом, проникающим через большие окна, выходящие в сад. Светлые обои, белая мебель, книжные полки, заполненные книгами и фотографиями — всё было именно так, как я помнила. И в центре этого светлого пространства, на мягком ковре, сидели Брендон и Хоуп.

Эта картина — такая неожиданная и такая трогательная — заставила моё сердце сжаться. Брендон, всегда такой серьезный и собранный, сидел на полу, скрестив ноги, и с совершенно серьезным выражением лица слушал что-то, что ему говорила Хоуп. Моя маленькая дочь, с светлыми кудряшками и яркими глазами, оживленно жестикулировала, рассказывая ему что-то на своём, ещё не до конца понятном языке. Она выглядела такой счастливой, такой беззаботной, словно последние страшные дни никогда не случались.

Брендон кивал в ответ на её слова, время от времени что-то отвечая, и его лицо было озарено такой нежностью, какой я никогда раньше не видела.

Я стояла, не в силах пошевелиться, боясь нарушить это волшебное мгновение. Но Хоуп, всегда чувствовавшая моё присутствие, подняла голову и увидела меня.

— Мама! — её лицо озарилось такой радостью, такой чистой, непосредственной любовью, что слезы навернулись на глаза.

Она вскочила на ножки и бросилась ко мне через всю комнату, такая маленькая и в то же время такая сильная в своей любви.

Я опустилась на колени, раскрывая объятия, и она врезалась в меня со всей силой своего маленького тела. Её ручки обвились вокруг моей шеи, и я подняла её на руки, прижимая к себе, вдыхая её запах — самый родной, самый любимый запах в мире.

— Мамочка, — шептала она, зарываясь лицом в мои волосы.

— Моя малышка, — прошептала я, целуя её мягкие щечки, её лоб, её носик. — Мамочка с тобой. И больше никогда не оставит тебя.

Я держала её на руках, наслаждаясь её теплом, её весом, ощущением её сердцебиения рядом с моим. В этот момент весь мир, казалось, сузился до размеров этой комнаты, до этого крошечного человечка в моих руках.

Брендон тихо поднялся с ковра и подошел к нам. Его лицо было спокойным, но в глазах читалось облегчение и что-то ещё — что-то глубокое и сложное, что я не могла расшифровать.

— Элизабет, — произнес он тихо. — Рад, что ты здесь.

Я посмотрела на него поверх головы Хоуп, чувствуя, как благодарность переполняет меня.

— Спасибо, Брендон, — сказала я, и эти простые слова несли в себе больше, чем могли выразить. Спасибо за то, что спас меня. За то, что заботился о моей семье, в моё отсутствие.

Он понял. Кивнул, чуть улыбнувшись, и сделал шаг назад, давая нам с Хоуп пространство.

Мы провели утро вместе — я, Хоуп и мама. Мы завтракали в светлой столовой, и это был самый спокойный, самый нормальный момент за последние дни. Хоуп сидела рядом со мной, время от времени протягивая ручку, чтобы коснуться моего лица, словно проверяя, что я действительно здесь. Мама суетилась вокруг нас, подкладывая то блинчики, то фрукты.

Я рассказала ей о состоянии Алана — что он пришел в сознание, что прогноз врачей благоприятный, что ему предстоит долгое восстановление, но самое страшное позади. Мама выглядела облегченной, хотя я заметила, как она напряглась при упоминании его имени.

После завтрака Хоуп начала клевать носом — видимо, все эти события и эмоции утомили её. Я отвела её обратно в комнату Роуз, уложила в кроватку, которую, должно быть, специально привезли для неё, и тихо спела колыбельную. Она быстро заснула, держа меня за руку, и я ещё некоторое время сидела рядом, глядя на её мирное, спящее лицо, чувствуя, как любовь к этому маленькому человечку переполняет меня до краев.

Когда я была уверена, что она крепко спит, я осторожно высвободила свою руку и вышла из комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.

Ноги сами понесли меня к кабинету Брендона. Мне нужно было поговорить с ним, узнать, что он успел выяснить, что будет дальше.

Я постучала в дверь и, услышав его “Войдите”, вошла в просторный кабинет, где книжные полки занимали три стены от пола до потолка, а четвертая была полностью стеклянной, с видом на сад.

Брендон сидел за массивным деревянным столом, перед ним был открыт ноутбук. Увидев меня, он закрыл крышку и встал.

— Элизабет, — произнес он, указывая на кресло напротив. — Присаживайся.

Я опустилась в мягкое кожаное кресло, чувствуя странную нервозность. Почему-то именно сейчас, когда непосредственная опасность миновала, я начала ощущать всю тяжесть произошедшего.

— Брендон, — начала я, собираясь с мыслями. — Ты смог достать ноутбук? Тот, о котором я говорила?

Он кивнул, и его лицо стало серьезным, почти мрачным.

— Да, Элизабет, я всё видел, — сказал он тихо, и в его голосе звучала боль, которую он пытался скрыть.

— Мне жаль, Брендон, — сказала я тихо. — Мне так жаль, что тебе пришлось узнать это таким образом.

Он покачал головой, и его взгляд стал отрешенным, словно он смотрел куда-то вдаль, за пределы этой комнаты, этого дома, этой реальности.

— Я пока не готов говорить об этом, — сказал он наконец, возвращаясь к своему обычному, собранному состоянию. — Но я благодарен тебе за то, что ты нашла эти доказательства. Теперь мы можем добиться справедливости.

Я кивнула, чувствуя, как тяжесть на сердце немного отступает. По крайней мере, теперь Ричарду не уйти от ответственности.

— Что известно о Ричарде? — спросила я, меняя тему. — Где он сейчас?

— Он под стражей, — ответил Брендон, и его голос стал более деловым, профессиональным. — Предварительное заключение до суда. Ему предъявлены обвинения в похищении, нападении, угрозах убийством. И это только начало. Когда мы предоставим все доказательства, которые ты нашла, список обвинений станет намного длиннее.

Я почувствовала странное облегчение от мысли, что Ричард за решеткой, что он больше не может причинить вред ни мне, ни моим близким. И в то же время, где-то глубоко внутри, тлела надежда, что он получит по заслугам, что все его преступления будут раскрыты, что он заплатит за все страдания, которые причинил.

— Я надеюсь, он никогда не выйдет на свободу, — сказала я тихо, удивляясь собственной жесткости. Никогда раньше я не желала никому зла, но Ричард… Ричард заслуживал самого сурового наказания.

Брендон смотрел на меня с пониманием, без осуждения.

— Я сделаю всё возможное, чтобы так и было, — пообещал он.

В его голосе звучала такая решимость, такая сила, что я поверила ему безоговорочно.

Мы сидели в тишине некоторое время, каждый погруженный в свои мысли. За окном солнце начинало клониться к закату, окрашивая сад в золотистые тона. Это был мирный, спокойный момент, и я вдруг поймала себя на мысли, что впервые за долгое время я чувствую себя в безопасности.

В последующие дни я жила в каком-то странном состоянии — между прошлым и будущим, между страхом и надеждой. Я проводила время с Хоуп, наслаждаясь каждым моментом с ней, словно боясь, что всё это может внезапно исчезнуть. Мама понемногу приходила в себя после всего, что произошло, хотя я замечала, как она иногда замирала с отсутствующим взглядом, словно переживая заново те страшные минуты в квартире Роя.

Каждый день я ездила в больницу к Алану. Он восстанавливался быстрее, чем предполагали врачи, и с каждым днём становился всё более нетерпеливым, всё больше рвался домой. Он постоянно спрашивал о Хоуп, и я обещала ему, что как только врачи разрешат, я привезу её к нему.

Наши разговоры с Аланом были странными — мы говорили о его лечении, о Хоуп, о том, что происходит в мире, но старательно избегали темы нас самих. Словно мы оба боялись этого разговора, боялись услышать то, что могло бы разрушить хрупкое перемирие, между нами.

На четвертый день после того, как Алан пришел в сознание, Брендон пришел ко мне с новостью.

— Суд над Ричардом назначен на понедельник, — сказал он, когда мы сидели в саду, наблюдая, как Хоуп играет с цветами. — Твое присутствие обязательно, Элизабет. Тебе придется дать показания.

Я почувствовала, как всё внутри сжимается от страха и тревоги. Мысль о том, что мне придется снова увидеть Ричарда, рассказать всё, что произошло, перед полным залом суда, вызывала почти физическую боль.

— Я знаю, что это трудно, — продолжил Брендон, заметив мою реакцию. — Но это необходимо. Ты — ключевой свидетель. Без твоих показаний будет трудно добиться максимального срока.

— Я понимаю, — сказала я, стараясь, чтобы мой голос звучал уверенно. — Я сделаю всё, что нужно.

Брендон кивнул, и в его глазах я увидела одобрение.

— У него есть адвокат, — сказал он. — Хороший адвокат. Они будут пытаться смягчить приговор, представить всё в более выгодном для Ричарда свете. Но я уже передал прокурору все доказательства, которые мы имеем. И я буду присутствовать на каждом заседании, следить за каждым шагом. Я сделаю всё, чтобы он получил максимально возможный срок.

В тот же день я поехала к Алану, как обычно. Я хотела поделиться с ним новостями о предстоящем суде.

Еще у двери палаты я услышала женский голос — мелодичный, с нотками волнения. Моя рука замерла на дверной ручке. Что-то внутри меня дрогнуло, предчувствуя неприятный сюрприз. Я открыла дверь и застыла на пороге, пораженная открывшейся передо мной картиной.

На стуле возле кровати Алана сидела Лора. Ее изящная фигура была слегка наклонена к нему, словно они делились сокровенным секретом. Она держала его за руку. Ее глаза, блестящие и выразительные, были устремлены на его лицо, а губы что-то эмоционально произносили. Солнечный свет, проникающий через окно, создавал вокруг них почти театральный ореол, подчеркивая интимность момента.

Острая, неожиданная боль пронзила мое сердце. Ревность — горячая, иррациональная, непрошеная — накрыла меня волной, от которой перехватило дыхание. Я стояла, не в силах пошевелиться, чувствуя, как краска заливает мои щеки, а ногти впиваются в ладони от непроизвольно сжавшихся кулаков.

Они заметили меня почти одновременно. На лице Алана промелькнуло что-то похожее на удовлетворение, словно моя реакция доставила ему странное удовольствие. Лора же выглядела совершенно невозмутимой, будто наша встреча в такой ситуации была самым естественным событием в мире.

— Я… пожалуй, зайду попозже, — проговорила я, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри все клокотало от смешанных эмоций.

— Нет-нет, — тут же отозвалась Лора, медленно отпуская руку Алана и поднимаясь со стула. — Я уже собиралась уходить.

Она выглядела безупречно, как всегда — элегантное осеннее пальто идеально подчеркивало ее стройную фигуру, волосы уложены волосок к волоску, макияж безукоризненный.

— Выздоравливай, Алан, — сказала она напоследок, и в ее голосе прозвучала такая нежность, что я почувствовала новый укол ревности.

Подходя к двери, где я все еще стояла, Лора неожиданно остановилась. В ее глазах я увидела странное выражение — смесь понимания, сочувствия и какой-то глубокой, невысказанной мудрости.

— Элизабет, — произнесла она мягко. — Может быть, прогуляемся немного? Погода чудесная, а мне нужно кое-что тебе сказать.

Я колебалась лишь мгновение. Несмотря на ревность, которая все еще жгла меня изнутри, я не могла забыть, что обязана Лоре.

— Конечно, — ответила я, бросив быстрый взгляд на Алана, который наблюдал за нами с нечитаемым выражением лица.

Мы вышли из палаты и молча прошли по коридору к лифту. Тишина между нами не была напряженной — скорее, это было затишье перед важным разговором, для которого нужно выбрать правильное место и время.

Выйдя из больницы, мы оказались в объятиях золотой осени. Вокруг было море желтых листьев — они устилали дорожки, цеплялись за ветви деревьев, кружились в воздухе, подхваченные легким ветерком. Октябрьское солнце, уже не по-летнему жаркое, но все еще ласковое, согревало наши лица. Воздух был пропитан особым осенним ароматом — горьковато-сладким, с нотками увядающей зелени и влажной земли.

Мы медленно шагали по аллее, усыпанной разноцветными листьями, которые тихо шуршали под нашими ногами. Этот звук — такой умиротворяющий, такой естественный — странным образом успокаивал меня, помогая собраться с мыслями.

— Я покидаю страну, Элизабет, — внезапно произнесла Лора, нарушая тишину.

Я остановилась и повернулась к ней, не скрывая удивления.

— Почему? Куда ты едешь?

Лора слегка пожала плечами.

— Просто хочу уехать, — ответила она, глядя куда-то вдаль, туда, где над кронами деревьев простиралось бесконечное голубое небо. — Забыть всё, что случилось. Возможно, Европа. Или Азия. Где-нибудь, где никто не знает моего имени и моей истории.

В ее голосе звучала такая искренняя тоска по неизведанному, по свободе от прошлого, что я невольно почувствовала укол зависти. Как бы я хотела тоже иметь возможность просто уехать, оставив позади все кошмары последних месяцев! Но у меня был Алан, было незавершенное дело с Ричардом, были обязательства, которые я не могла просто так бросить.

— Я соболезную по поводу Роя, — сказала я тихо, вспомнив о трагической смерти её брата.

По лицу Лоры пробежала тень боли, но она быстро взяла себя в руки.

— Спасибо Элизабет, — ответила она тихим голосом.

Она открыла свою элегантную сумку и достала оттуда толстую папку, перевязанную черной лентой, и протянула её мне.

— Что это? — спросила я, принимая ее из рук Лоры.

— Документы, — ответила она, присаживаясь на скамейку и приглашая меня сделать то же самое. — Бумаги, которые могут помочь увеличить срок отцу. Это все его махинации за последние двадцать лет — уклонение от налогов, подкуп должностных лиц, нелегальные сделки с недвижимостью, отмывание денег… Всё тщательно задокументировано, с датами, суммами, именами.

Я смотрела на папку в своих руках, чувствуя ее тяжесть — не только физическую, но и метафорическую. В этих бумагах была сила, способная окончательно уничтожить Ричарда Блэквуда. Сила, которую Лора почему-то решила передать мне.

— Откуда у тебя это? — спросила я, всё еще не веря в реальность происходящего.

Лора улыбнулась — немного загадочно, немного грустно.

— Из его офиса. Из сейфа, спрятанного за картиной Моне в его личном кабинете. Рой однажды показал мне, где Ричард хранит свои самые важные бумаги. Думаю, он хотел произвести на меня впечатление, продемонстрировать свою близость к нашему отцу.

Я провела пальцами по шероховатой поверхности папки, ощущая, как внутри меня разгорается надежда. С этими документами у Брендона появится гораздо больше шансов добиться максимального наказания для Ричарда.

— Почему ты всё это делаешь? — спросила я, поднимая взгляд на Лору.

Она задумчиво посмотрела на опадающие листья, кружащиеся в воздухе, прежде чем ответить.

— Я хочу, чтобы эта глава скорее закончилась, — сказала она наконец. — Чтобы мы все смогли вздохнуть свободно и двигаться дальше. Ричард Блэквуд — это тёмное прошлое, которое нужно оставить позади. И для этого он должен ответить за все свои преступления.

В ее словах была правда, которую я чувствовала всем сердцем. Я тоже хотела закрыть эту главу своей жизни, хотела освободиться от тени Ричарда, слишком долго омрачавшей мое существование.

— А как же твоя мама? — спросила я, вспомнив о Маргарет, жене Ричарда. — Как она относится ко всему этому?

Лицо Лоры на мгновение стало непроницаемым, но затем на нем проступило выражение усталой горечи.

— Мама подала на развод, — ответила она, и в ее голосе звучало разочарование. — Ее уже несколько дней нет в городе. Она сказала, что не хочет участвовать в этой грязи, не хочет позора. И решила… просто уехать и всё забыть.

— Мне жаль, — сказала я искренне.

Лора попыталась улыбнуться, но улыбка вышла печальной.

— Все в порядке, — ответила она, хотя мы обе знали, что это не так. — Может, так даже лучше. Чистый разрыв. Новое начало. Для всех нас.

Лора встала со скамейки, и я последовала ее примеру. Мы стояли друг напротив друга — две женщины, которые при других обстоятельствах могли бы быть соперницами, но вместо этого стали чем-то похожим на союзниц, почти друзей.

— Прощай, Элизабет, — сказала она, и в ее голосе звучала странная нежность. — Надеюсь, ты найдешь то счастье, которого заслуживаешь.

Она легко коснулась моей руки — жест, полный понимания и поддержки — и пошла прочь по аллее, усыпанной золотыми листьями. Я смотрела ей вслед, чувствуя одновременно грусть от расставания и благодарность за всё, что она сделала для меня. Странно, но я действительно была ей благодарна — женщине, которую раньше считала соперницей, угрозой своему счастью.

Когда я вернулась в палату Алана, он полулежал на кровати, просматривая какой-то журнал. Услышав мои шаги, он поднял голову, и на его лице появилась та самоуверенная, чуть насмешливая улыбка, которую я так хорошо знала.

— Ревнуешь? — спросил он, откладывая журнал в сторону. В его глазах плясали озорные искорки, а на губах играла дразнящая улыбка.

Я закатила глаза, стараясь скрыть смущение.

— Нет, не ревную, — ответила я как можно более небрежно, хотя внутри всё еще ощущала отголоски того жгучего чувства, которое охватило меня при виде его руки в руке Лоры.

— Жаль, — протянул он с преувеличенным разочарованием. — А я-то надеялся, что ты устроишь сцену. Знаешь, с битьем посуды, слезами, криками “она никогда не полюбит тебя так, как я”…

Я не могла не улыбнуться, несмотря на всю абсурдность ситуации. Вот он — Алан Бейтман во всей красе: самоуверенный, самовлюбленный, невыносимо привлекательный даже на больничной койке.

Прежде чем я успела что-то ответить, он внезапно схватил меня за руку и с неожиданной силой притянул к себе. Я потеряла равновесие и упала на кровать рядом с ним, оказавшись в опасной близости от его лица.

— Что ты делаешь? — выдохнула я, чувствуя, как сердце начинает биться быстрее от его прикосновения.

— Хочу тебя полапать, — ответил он с той обезоруживающей прямотой, которая всегда выбивала меня из колеи.

Его рука скользнула по моей спине, лаская через ткань блузки, и я почувствовала, как внутри разгорается знакомое пламя желания. Но здравый смысл всё же взял верх.

— Алан, не сейчас, — сказала я, нахмурившись и стараясь отодвинуться. — Ты в больнице, за стеной медсестры, в любой момент может войти врач…

Он закатил глаза с преувеличенным разочарованием, но руку убрал.

— Ты лишаешь меня единственного удовольствия, доступного в этой тюрьме с белыми стенами, — проворчал он, но в его глазах всё еще светились озорные искры.

Глядя на него, я вдруг остро осознала, что нам предстоит серьезный разговор. Разговор, который я откладывала, не желая расстраивать его во время выздоровления, но который неизбежен, если мы хотим двигаться дальше.

Но не сейчас. Сейчас я просто хотела наслаждаться моментом — его улыбкой, теплом его руки, ощущением его присутствия рядом. Все сложные разговоры, все трудные решения могут подождать до завтра. Или до послезавтра. Или до того дня, когда он наконец выйдет из больницы, и мы сможем начать строить нашу жизнь заново.