Глава 34

Полтора месяца пролетели как один долгий, растянутый день, наполненный хлопотами, решениями и тихими вечерами, когда я сидела на подоконнике в комнате Хоуп, наблюдая, как она спит. Её маленькая грудь поднималась и опускалась в ровном ритме, пухлые щёчки иногда подрагивали, когда ей снилось что-то приятное, а крошечные пальчики сжимали потрёпанного плюшевого зайца, которого подарил ей Алан.

Каждое утро я просыпалась с одной и той же мыслью, повторяя её как мантру: нужно двигаться дальше, строить новую жизнь, ради себя и ради Хоуп. Несмотря на все протесты Алана, на его уговоры, на его попытки заставить меня передумать, я настаивала на своём, как скала, о которую разбиваются волны.

Мы провели ещё несколько недель в доме Алана. Прежде чем маме выплатили страховку за сгоревший дом. Сумма была достаточной, чтобы купить небольшой уютный дом где-нибудь недалеко от Ричмонда.

Мы с мамой объездили множество вариантов с риелторами — улыбчивыми женщинами в безупречных костюмах, которые показывали нам дома с таким энтузиазмом, словно это были дворцы, а не скромные постройки на окраинах города. Их комиссионные были слишком высокими для нашего бюджета, и с каждым новым просмотром мои надежды таяли, как утренний туман.

Казалось, мы уже почти опустили руки, смирившись с мыслью, что придётся либо существенно увеличить бюджет, либо существенно снизить требования. И тут произошло то, что иначе как чудом я назвать не могу.

Однажды вечером, когда я укладывала Хоуп спать, напевая ей колыбельную, которую когда-то пела мне мама, зазвонил телефон. Это была наша риелтор, Джейн — женщина средних лет с пронзительными голубыми глазами и энергией, которой хватило бы на двоих.

— Миссис Рэмси, — её голос звучал возбуждённо. У меня есть для вас нечто особенное. Домик на берегу пляжа в Делте. Только что выставлен на продажу, ещё даже не в общей базе. Владелец уезжает за границу и хочет продать быстро.

Мое сердце пропустило удар. Делта. То самое место, где жила бабушка Рейчел, и куда мы ездили каждое лето на каникулы. Место, где воздух пах солью и свободой, где время текло иначе, где каждый закат был как маленькое чудо.

— Я хочу его посмотреть, — перебила я, чувствуя, как внутри разливается странное тепло — первый проблеск настоящего энтузиазма за долгое время. — Можно завтра утром?

Мы с мамой, не раздумывая, сели в машину на следующий день, оставив Хоуп с Аланом. Он, кстати, проводил с ней удивительно много времени за эти недели — работал, возвращался, играл с ней, читал ей книги, учил её новым словам и песенкам. Я наблюдала за их взаимодействием украдкой, через полуоткрытую дверь детской или из сада, и не могла не заметить, как сильно они сблизились.

Она ждала его возвращения с работы с нетерпением, которое было почти осязаемым. Стояла у окна, прижав маленькие ладошки к стеклу, вглядываясь в подъездную дорожку. И когда его машина наконец появлялась, её личико озарялось такой радостью, что у меня перехватывало дыхание. А потом она бежала к двери, топая своими маленькими ножками по паркету, и кричала “Папа итёт! Папа!”

Да, она начала говорить “папа”. Он сам её научил. Это случилось в один из тех тихих вечеров, когда всё кажется умиротворённым и правильным. Мы сидели у камина в большой гостиной дома Алана — мама на диване с вязанием, я в кресле с книгой, которую не могла прочесть уже несколько дней, застряв на одной и той же странице, и Хоуп, игравшая со своими игрушками на мягком ковре перед камином.

И вдруг мы услышали звук открывающейся входной двери, шаги в холле. Хоуп подняла голову, прислушиваясь, а затем её лицо осветилось такой радостью, что мое сердце сжалось. Она вскочила на ножки и побежала к двери гостиной, навстречу шагам.

А потом произошло то, что навсегда останется в моей памяти. Когда в дверях появился Алан, промокший от дождя. Хоуп подняла к нему свои ручки и звонко, отчётливо произнесла: “Папа!”

Время словно остановилось. Я видела, как расширились глаза Алана, как он замер на пороге, не веря своим ушам. А потом что-то изменилось в его лице, словно внутри него что-то треснуло, рухнула какая-то стена. Он сбросил своё промокшее пальто и опустился на колени, раскрывая объятия.

Хоуп влетела в них с доверчивостью, на которую способны только дети, а он крепко обнял её, зарывшись лицом в её мягкие волосы.

— Моя сладкая, моя красавица, — шептал он, и его голос был хриплым от сдерживаемых эмоций.

Я сидела, замерев, не в силах отвести взгляд от этой картины. Что-то щемящее и болезненное разливалось внутри, словно трещина в ледяной корке, под которой я так долго прятала свои чувства. Мама тихонько положила руку мне на плечо, и я почувствовала, как дрожат её пальцы.

С того вечера Хоуп стала называть его “папой” постоянно, и каждый раз, когда это слово слетало с её губ, Алан смотрел на неё с таким обожанием, с такой нежностью, что у меня перехватывало дыхание.

Мои эмоции в последнее время были как оголённые провода — малейшее прикосновение могло вызвать короткое замыкание. Постоянный ком в горле, непрекращающаяся тревога, словно что-то должно случиться, словно эта передышка, это спокойствие — всего лишь иллюзия, которая в любой момент может рассыпаться, как карточный домик.

Я постоянно просматривала новости, боясь увидеть фамилию Блэквуд, боясь, что он каким-то образом выйдет на свободу, найдёт нас, продолжит то, что начал. Логически я понимала, что этого не произойдёт, что система правосудия не настолько сломана, но страх не поддаётся логике. Он живёт по своим законам, питается нашими самыми тёмными мыслями, нашими самыми глубокими сомнениями.

К счастью, никто о Ричарде не упоминал. Ни в новостях, ни в разговорах. В нашем доме вообще было табу на разговоры о нём — негласное правило, которое все соблюдали с молчаливым согласием.

И вот мы с мамой приехали в Делту смотреть дом на берегу Мадбэй. День выдался ясным, с тем особым осенним светом, который делает всё вокруг немного волшебным — более ярким, более чётким, словно реальность приобретает дополнительное измерение.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍Дом стоял на небольшом возвышении, в нескольких шагах от океана. Прекрасное строение из красного дерева, с просторной террасой, обвитой диким виноградом, и небольшим задним двориком, где уже росли несколько фруктовых деревьев. Двухэтажный, с тремя спальнями, он казался созданным специально для нас.

Сквозь высокие окна, занимавшие почти всю стену, выходящую на океан, лился свет, играя на деревянных полах цвета мёда. Кухня с островком посередине и современной техникой смотрела на океан, так что можно было готовить завтрак, наблюдая за восходом солнца. В гостиной располагался камин из речного камня, который, как заверил нас риэлтор, был полностью исправен и проверен.

Каждая деталь дома была продумана и наполнена уютом — от встроенных книжных шкафов до небольшой ниши под лестницей, которая, как я сразу представила, могла бы стать идеальным игровым уголком для Хоуп.

Мы с мамой ходили из комнаты в комнату, открывая окна, проверяя краны, касаясь стен, словно пытаясь почувствовать душу дома. И чем больше мы видели, тем сильнее становилась уверенность: это наш дом. Место, где мы сможем начать всё с начала, где Хоуп будет расти счастливой, где мы сможем построить новую жизнь.

Цена оказалась ровно такой, сколько у мамы было страховых денег — совпадение, которое казалось почти мистическим, словно сама судьба подталкивала нас к этому решению. Естественно, мы не собирались упускать этот шанс. Уже на следующий день мы заключили сделку о покупке этого дома, подписав все необходимые документы и внеся первоначальный взнос.

От дома Алана до Делты, до нашего нового адреса, путь занимал всего два часа езды. Это расстояние было идеальным — достаточно далеко, чтобы начать новую жизнь, но достаточно близко, чтобы Алан мог регулярно видеться с Хоуп. Он настаивал на том, чтобы оставаться отцом для неё, и я не имела ни права, ни желания лишать их этой связи.

Приехав в наш новый дом через неделю после заключения сделки, мы с мамой словно выдохнули — начиналась новая глава нашей жизни. Мы стояли на террасе, глядя на океан, который простирался до самого горизонта, и я чувствовала, как тяжесть последних месяцев постепенно отступает, сменяясь чем-то похожим на надежду.

К счастью, ремонт дому не требовался — предыдущие владельцы поддерживали его в отличном состоянии, и всё, от водопровода до электрики, работало безупречно. Алан помог с покупкой мебели — от кроватей и диванов до кухонного гарнитура и детской мебели для Хоуп. Когда я сказала, что обязательно ему всё верну, он хмуро посмотрел на меня, его зеленые глаза потемнели, став почти стальными.

— Не говори глупостей, — сказал он резко, жёстче, чем намеревался, судя по тому, как он тут же смягчил тон. — Я делаю это ради Хоуп. Она заслуживает комфорта.

Я была благодарна ему за это, принимая его помощь без ложной гордости. В конце концов, всё это действительно было для Хоуп — для её благополучия, для её будущего. И если Алан хотел быть частью этого будущего, кто я такая, чтобы отказывать ему?

Каждый день мы с дочкой проводили на пляже, несмотря на приближающуюся зиму. Хоть было ветрено и прохладно, снега ещё не было, и осень радовала нас последними тёплыми днями перед наступлением холодов. Хоуп обожала возиться в песке, строя замки и рвы, собирая ракушки и разноцветные камешки, которые потом складывала в маленькие баночки, расставленные на подоконнике её комнаты.

Иногда мы просто сидели на пледе, закутавшись в тёплые шарфы и куртки, и смотрели на бескрайний горизонт, где небо сливалось с водой в одну непрерывную линию синего и серого. Я рассказывала Хоуп истории о русалках и пиратах, о морских чудовищах и затонувших кораблях, а она слушала с открытым ртом, её глаза сияли от восторга и воображения, которое рисовало перед ней эти волшебные картины.

Алан приезжал каждые выходные, как и обещал, иногда оставаясь на ночь в гостевой комнате. Он привозил игрушки для Хоуп, книги, которые читал ей перед сном, маленькие подарки, которые заставляли её визжать от восторга. Он помогал с домашними делами — чинил протекающий кран, менял лампочки, прибивал полки, которые мы с мамой никак не могли установить самостоятельно.

И постепенно, день за днём, неделя за неделей, мы создавали новую рутину, новый образ жизни. Не идеальный, со своими сложностями и компромиссами, но наш собственный. Я начала работать удалённо, оформляя документы и отчёты для нескольких компаний — работа, которая не требовала моего физического присутствия в офисе, но обеспечивала стабильный доход. Мама занималась домом и Хоуп, когда я работала.

В один из обычных зимних дней, когда первый снег укрыл наш пляж белым покрывалом, я зашла на кухню за чашкой кофе, наблюдая через окно, как Хоуп и мама лепят снеговика во дворе. Их смех доносился до меня приглушённо, но он наполнял сердце теплом, которого так не хватало в холодный декабрьский день.

Зазвонил телефон. Это был Алан. Его номер высветился на экране, и я ответила, ожидая услышать обычное “Привет, как вы там? Как Хоуп?”. Но его голос звучал странно напряжённо, с оттенком чего-то, что я не сразу смогла распознать.

— Элизабет, — произнёс он, и что-то в его тоне заставило меня замереть на месте, пальцы крепко сжали телефон. — У меня новости.

— Что случилось? — спросила я, чувствуя, как сердце начинает колотиться где-то в горле, а ладони становятся влажными от внезапного страха.

Он сделал паузу, и я почти физически ощутила, как он подбирает слова.

— Ричард Блэквуд умер в своей камере от сердечного приступа вчера вечером.

Мир вокруг меня остановился. Звуки стали приглушёнными, словно кто-то повернул ручку громкости до минимума. Я видела, как за окном продолжают играть мама и Хоуп, как падает лёгкий снег, как пролетает мимо одинокая чайка, но всё это казалось нереальным, словно я смотрела фильм, а не жила в этой реальности.

Я опустилась на стул, не доверяя своим ногам, которые внезапно стали ватными. Тысячи мыслей пронеслись в моей голове, но ни одна из них не сформировалась до конца. Просто белый шум, заполнивший всё моё существо, как статика на экране телевизора, когда пропадает сигнал.

— Ты… ты уверен? — наконец выдавила я, чувствуя, как пересохло во рту, как трудно стало глотать.

— Да, — ответил Алан, и его голос звучал теперь чётче, увереннее. — Только что подтвердили. Это официально.

Я закрыла глаза, пытаясь осознать эту новость, пытаясь разобраться в том урагане эмоций, который бушевал внутри меня. Я не знала, что чувствовать. С одной стороны, меня захлестнуло странное облегчение — человек, причинивший мне столько боли, человек, из-за которого я потеряла так много, человек, который по-прежнему являлся мне в кошмарах, больше никогда не сможет причинить вред ни мне, ни кому-либо ещё.

С другой стороны, была какая-то горечь, почти разочарование. Ричард умер слишком легко, слишком быстро. Он не успел в полной мере испытать последствия своих действий, не успел прочувствовать ту боль и страх, через которые заставил пройти меня. Сердечный приступ — мгновенная смерть, без мучений, без долгих лет в тюремной камере, размышляя о своих поступках.

Я вдруг вспомнила слова Алана, сказанные им в день суда. “Ричард не выйдет из тюрьмы.” — уверенно заявил он тогда, словно знал что-то, чего не знала я. И теперь Ричард действительно не выйдет — но не потому, что система правосудия работает безупречно, а потому, что он мёртв.

По спине пробежал холодок. А что, если…? Нет, я не буду копаться в этом. Не буду искать тёмные пятна там, где наконец-то начал брезжить свет. Ричард мёртв, и с ним умерли все те страхи и кошмары, которые он принёс в мою жизнь.

Теперь мы действительно могли начать всё сначала, без тени его присутствия, без страха, что однажды он вернётся.