Глава 7

Ричард произнёс это с непринуждённостью человека, предлагающего выпить чай, а не разрушающего чужую жизнь одним предложением.

И мой мир закружился. Замуж за Роя?

— Зачем вам это? — вопрос вырвался сам собой, рождённый отчаянным желанием понять логику этого человека.

Его взгляд изменился, став острее, жёстче, в нём проглянула сталь, скрытая под слоем фальшивой вежливости.

— Я в курсе, что мой сын безответно влюблён в тебя, — начал он, и температура в машине, казалось, упала на несколько градусов от холода его слов, — а ты, шлюха, спишь практически с моим зятем, ещё и беременна его выродком.

Каждое слово было ударом хлыста, рассекающим мою душу. Я почувствовала, как в груди разгорается пламя — не благородное пламя праведного гнева, а дикий, неконтролируемый пожар ярости, грозящий поглотить всё сознательное во мне.

Мой ребёнок — моя плоть и кровь, часть меня и Алана, символ нашей любви — назван выродком этим холодным, бесчеловечным существом. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки, ногти впились в ладони до боли, и эта физическая боль стала якорем, удерживающим меня от того, чтобы броситься на него с яростью, которая могла только навредить мне и моему ребёнку.

— А я хочу, чтобы все вокруг были счастливы, — сказал он с фальшивой искренностью, от которой внутри всё переворачивалось. — И благодаря тебе и ребёнку всё сложится удачно — все будут думать, что ты “залетела” от Роя, и ему некуда деваться, кроме как жениться на тебе.

Перед моими глазами промелькнула альтернативная реальность: я — жена Роя, запертая в золотой клетке, носящая маску счастья, пока внутри умираю каждый день. Мой ребёнок, растущий с верой, что его отец — этот слабохарактерный, эгоистичный мужчина, а не тот, кого я любила всем сердцем. Алан верящий, что я предала его, использовала, а потом ушла к другому…

Эта картина была настолько ужасной, настолько противоестественной, что мой разум отказывался принять её как возможное будущее. Должен быть выход, должен быть способ избежать этого кошмара.

— Всё только ради Роя? — спросила я, пытаясь поймать его взгляд, проникнуть за маску, увидеть истинные мотивы. — Или дело в чем-то еще?

Его глаза на секунду расширились, и в них промелькнуло что-то — удивление? уважение? — что-то, чего я не ожидала увидеть, но что исчезло так быстро, что я могла только сомневаться, было ли оно вообще.

— Я надеюсь ты меня поняла, — со сталью в голосе, произнес он.

Я смотрела на него и видела не человека, а воплощение зла — эгоистичного, безжалостного, готового разрушить любые жизни на пути к своей цели. И самое страшное, я понимала, что в данный момент моя жизнь была лишь инструментом в его руках, инструментом, который он мог сломать в любой момент без малейшего сожаления.

— А если я откажусь? — слова сорвались с моих губ прежде, чем я успела их обдумать.

Его губы изогнулись в улыбке, лишённой всякого тепла.

— Ты сядешь в тюрьму, — произнёс он, взвешивая каждое слово, смакуя мой страх. — Ты хочешь родить ребёнка Алана, в тюрьме?

Этот вопрос ударил меня сильнее, чем любая физическая боль. Картина тюремной камеры, холодных стен, решёток, озлобленных надзирателей и заключённых — и я там, беременная, уязвимая, лишённая всякой защиты. И мой ребёнок, рождающийся в этой среде, отбираемый у меня сразу после рождения…

От одной мысли об этом к горлу подступила тошнота, и я прикрыла рот рукой, борясь с желанием выбраться из машины прямо сейчас, чтобы глотнуть свежего воздуха.

Но вместе с ужасом пробудилась и моя аналитическая сторона — та часть меня, которая решала поступать на юридический, которая всегда искала логику и причинно-следственные связи в любой ситуации.

— Вы же этой тюрьмой и Брендона шантажируете, — произнесла я, не успев подумать о последствиях. Это был шаг наугад, попытка показать, что я не так беспомощна и не информирована, как он мог думать.

И моя стрела попала в цель. На секунду его маска контроля дрогнула, в глазах промелькнуло неподдельное удивление, и я увидела его настоящим — шокированным тем, что какая-то девчонка знает о его делах больше, чем он ожидал.

— Видимо, ты и вправду много значишь для него… — произнёс он, сканируя мое лицо.

Автомобиль замедлил ход, и я с удивлением обнаружила, что мы вернулись в мой район. Будто всё это время, мы просто кружили по городу, создавая иллюзию движения, пока на самом деле оставались на одном месте.

Ричард посмотрел на меня, и во взгляде его не было ни намёка на сострадание — только холодный расчёт и молчаливая угроза.

— Об этом разговоре никто не должен знать, — продолжил он тем же тоном, которым оглашают смертный приговор. — И Алан в том числе.

Его пальцы, украшенные тяжёлым перстнем, коснулись моего колена. Лёгкое, мимолётное прикосновение, от которого я внутренне содрогнулась сильнее, чем от любого удара.

— С тобой ведь тоже может случиться… трагедия, — промурлыкал он, и его глаза опустились на мой живот. — Или с твоим ребёнком, если ты будешь своевольничать.

Волна первобытного ярости и страха поднялась во мне — тот инстинкт, который заставляет обычную женщину поднимать автомобили, чтобы спасти своего ребёнка, тот внутренний зверь, который пробуждается в каждой матери при угрозе её детёнышу. Я никогда не думала, что способна на настоящую ненависть — но в этот момент, глядя в ледяные глаза Ричарда Блэквуда, я узнала её вкус: металлический, острый, сжигающий изнутри.

Он протянул мне толстый, плотный конверт, с отчётливым весом страшных “доказательств” внутри.

— Почитай на досуге, — сказал он с непринуждённостью человека, предлагающего интересный журнал. — И можешь не сомневаться в его подлинности.

Мои пальцы дрожали, когда я брала конверт — проклятый предмет, который мог разрушить мою жизнь и жизнь моего ребёнка. Бумага казалась тяжёлой, почти обжигающей, словно внутри находилось что-то живое и злое, что-то, готовое вырваться и поглотить меня.

Дверь машины открылась, и я даже не заметила, как водитель вышел и обошёл автомобиль, чтобы открыть её для меня. Это было словно приглашение в иной мир. Мир, где всё знакомое стало чужим и угрожающим, где каждая тень могла скрывать опасность.

Я вышла из автомобиля на дрожащих ногах, чувствуя себя так, будто из меня выкачали все силы, всю волю, всю способность сопротивляться. Конверт в моих руках казался непропорционально тяжёлым, словно вмещал всю тяжесть мира.

— До скорой встречи, Элизабет, — донёсся до меня мягкий, почти ласковый голос Ричарда, и эта фальшивая нежность была страшнее любой открытой угрозы.

Когда автомобиль скрылся из виду, горячие слёзы хлынули из глаз, размывая мир вокруг, превращая его в размытое пятно цветов и форм. Рыдания вырывались из груди, сотрясая всё тело, и я не могла, не хотела сдерживать их.

Это была истерика, чистейшая и неконтролируемая. Слёзы отчаяния, страха, злости и боли смешивались на моих щеках, а в голове билась лишь одна мысль, снова и снова, как заевшая пластинка: “За что? Почему я? За что мне всё это?”

Восемнадцать лет. Мне всего восемнадцать. Я должна была беспокоиться об экзаменах, о первых лекциях, о том, найду ли я свое место в университетской жизни. Вместо этого меня обвиняют в убийстве подруги, шантажируют замужеством с человеком, которого я не люблю, и угрожают моему нерождённому ребёнку.

Я обхватила живот руками, словно пытаясь защитить крохотное существо внутри. Моего и Алана ребёнка. О Боже, Алан… Что он подумает? Поверит ли в мою невиновность? Или решит, что я действительно могла… из ревности… Нет, это невозможно. Он знает меня. Настоящую меня. Знает же?

Слёзы продолжали течь, но к ним присоединился раскалённый гнев, кипящий внутри, словно лава, ищущая выхода.

Как он смеет? Как смеет Ричард Блэквуд использовать меня в своей грязной игре против Бейтманов? Как он смеет угрожать моему ребёнку, моей свободе, моей любви?

Мне нужно было вернуться домой. Нужно было успокоиться, собраться с мыслями, что-то придумать.

Когда я открывала дверь в свою комнату, мои руки всё ещё дрожали, но теперь это была не дрожь страха, а дрожь лихорадочного возбуждения. Мысли неслись со скоростью света, перескакивая с одного на другое, ища выход, любую лазейку в этой ловушке.

Первым делом, не снимая даже пальто, я открыла конверт. Внутри оказалась целая кипа документов, сложенных аккуратными стопками. Кто бы ни готовил эту подставу, он подошёл к делу с дьявольской методичностью.

Резким движением я развернула первый лист. На нём был полицейский отчёт — сухой, безэмоциональный, с точными указаниями времени и места аварии. Следующий лист — фотографии с места происшествия: разбитая машина, пустынная дорога, мигалки полицейских автомобилей, бросающие кроваво-красные отблески на мокрый от дождя асфальт.

Потом — показания свидетелей. “Машина двигалась с превышением скорости”, “Двое женщин спорили”, “Громкие крики”, “Резкий поворот”. Всё было ложью — искусной, тщательно продуманной ложью.

Среди всей этой мешанины лжи и подделок, из папки выпала одна фотография. Я наклонилась, чтобы поднять её, и замерла.

Это была Роуз. Но не та сияющая, смеющаяся Роуз, которую я знала и любила. Это был её труп — искорёженный, изломанный, окровавленный. Её прекрасные золотистые волосы слиплись от крови, глаза — эти чудесные глаза цвета неба — застыли, уставившись в никуда. Её руки и ноги были вывернуты под неестественными углами, словно у брошенной кем-то марионетки.

Желудок судорожно сжался, горло перехватило, и я рванулась в ванную. Меня вывернуло наизнанку, и я осталась сидеть, тяжело дыша, опираясь о холодный унитаз, стараясь не упасть.

Умывшись холодной водой, я вернулась в комнату, стараясь не смотреть на разбросанные документы. Особенно на ту фотографию.

Что-то мелькнуло в глубине сознания — странная, беспокойная мысль. А что если… что если это не подделка? Что если авария действительно была не случайной? Но не по моей вине, а…

“О Боже, что если её действительно убили? Намеренно устроили аварию?”

Холодный пот выступил на лбу. Ричард Блэквуд. Он ненавидит Бейтманов — это очевидно из каждого его слова, каждого взгляда. Он хотел заполучить их компанию, но они сопротивлялись. Роуз должна была стать его невесткой, но и тут планы шли не так, как хотелось.

А что, если авария была его способом отомстить? Ударить по Алану и Брендону, забрав их сестру? А может, Роуз узнала что-то опасное? Что-то, что могло навредить его планам?

Эти мысли казались дикими, параноидальными, но при воспоминании о холодных глазах Ричарда, о его спокойной, почти ласковой улыбке, когда он угрожал моему ребёнку… Я готова была поверить, что он способен на всё.

“Но почему я? Зачем втягивать меня?”

И тут меня словно ударило током. Алан. Роя избил Алан — за то, что тот посмел поцеловать меня. Если Ричард знал об этом (а он явно знал!), то мог решить, что я — идеальное оружие для мести. Заставить Алана смотреть, как я выхожу замуж за его ненавистного соперника… Это было бы изощрённой пыткой, достойной такого человека, как Ричард Блэквуд.

Я стояла у окна, глядя на проливной дождь, барабанящий по стеклу. Каждая капля отдавалась болезненным эхом в моей душе, словно природа сама оплакивала всё, что я потеряла.

Последний разговор с Аланом крутился в моей голове, как заевшая пластинка. Его глаза, потемневшие от боли и разочарования, его сжатые в линию губы, его последний вопрос: “Ты знала?”.

Что я могла ответить? Что Роуз умоляла меня хранить её секрет? Что я была верна своему слову не из-за предательства, а из-за преданности?

Тяжело вздохнув, я положила руку на свой пока ещё живот. Теперь его ребёнок был внутри меня, а Алан даже не знал об этом. И его не было рядом, чтобы разделить мой страх перед угрозами Ричарда, мою боль от потери Роуз, мою панику от обвинений.

“Хватит” — сказала я себе, вытирая непрошеную слезу. — “Я не могу больше ждать. Слишком много поставлено на карту”.

Я взяла телефон и набрала знакомый номер, затаив дыхание. Один гудок, второй, третий… “Абонент временно недоступен”. Снова. Чёрт возьми, Алан! Где ты, когда ты так нужен?

Решение пришло внезапно, как вспышка молнии: я поеду к нему сама. Найду его в особняке Бейтманов или на его квартире — неважно. Я должна с ним поговорить. Должна рассказать о ребёнке, о Ричарде, обо всём. Должна попытаться найти выход из этого кошмара.

Да, Ричард предупреждал меня молчать, но что, если мне что сдаваться без боя? Позволить этому монстру диктовать условия моей жизни, жизни моего ребенка, нашего будущего? Нет. Не так просто.

Схватив пальто и сумку, я заказала такси до Довер-роуд, где находился особняк Бейтманов.

В такси я нервно теребила ремень сумки, пытаясь собраться с мыслями. Что я скажу Алану? Как объясню, что знала о романе Роуз и молчала? И главное — как рассказать ему об угрозах его врага, не подвергая опасности нас обоих?

Когда машина затормозила перед внушительными воротами особняка Бейтманов, моё сердце билось так быстро, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди. Я расплатилась с таксистом и подошла к домофону, установленному на кованых воротах.

Нажав на кнопку, я затаила дыхание. Каждая секунда ожидания растягивалась в вечность. Наконец, раздался электронный щелчок, и ворота медленно открылись.

Шаг за шагом я шла по мощёной дорожке к дому, и перед глазами вспыхнула картина того последнего вечера, когда я была здесь. Жена Андре, с перекошенным от ярости лицом, бросающая обвинения Роуз. Её слова, пропитанные ядом: “Чтоб ты сдохла!” Роуз, бледная и дрожащая, с расширенными от ужаса глазами. Брендон, жёстко выпроваживающий меня из дома. И Алан… Алан, смотрящий на меня с таким разочарованием, что воздух застрял в лёгких.

Я тяжело сглотнула и продолжила путь. Массивная входная дверь особняка была приоткрыта, словно приглашая войти. Или словно кто-то знал о моем визите и ожидал его.

В холле царил полумрак, лишь пара ламп бросали приглушённый свет на мраморный пол и дорогую мебель. Я инстинктивно посмотрела наверх, на лестницу, ведущую на второй этаж, где располагалась комната Роуз. Комната, которую она больше никогда не займёт. От этой мысли сердце сжалось в болезненном спазме, а к горлу подступил горький ком.

“Нет, не сейчас, — приказала я себе. — Нужно найти Алана”.

Я прошла через холл в гостиную, откуда доносился слабый свет и звук клавиатуры. Там я нашла не Алана, а его старшего брата.

Брендон сидел за огромным стеклянным столом с ноутбуком, окружённый бумагами и папками. Перед ним стоял полупустой стакан с янтарной жидкостью — виски или бурбон, и почти пустая бутылка того же напитка. Его обычно безупречный внешний вид был нарушен: помятая рубашка с закатанными рукавами, растрепанные волосы, щетина на подбородке. Но больше всего меня поразили тени под его глазами — глубокие, как синяки, свидетельствующие о бессонных ночах и невыносимой боли.

Когда я вошла, он медленно поднял голову, и его тяжёлый взгляд, пронизывающий до костей — встретился с моим. В этот момент я поняла, что мое появление здесь было не просто нежеланным, оно было мучительным напоминанием о его потере.

Мы смотрели друг на друга в гнетущей тишине, которая, казалось, длилась вечность. Потом его сухие губы разомкнулись.

— Здесь нет того, что ты ищешь, — произнес он без тени приветствия, голосом, скрежещущим, как несмазанная дверь.

Его слова ударили меня, как пощёчина. Не “здравствуй”, не “что ты здесь делаешь”, сразу к сути, безжалостно и холодно. Я сглотнула, пытаясь найти слова.

— А где он? — спросила я, и мой голос дрогнул, выдавая мою неуверенность и страх.

Брендон поднял стакан и сделал глоток, его глаза ни на секунду не отрывались от моего лица, словно он искал в нём что-то — может быть, следы вины или раскаяния.

— Без понятия, — ответил он, и от его равнодушного тона мне стало еще холоднее. — Но точно где-то, где есть много алкоголя и женщин.

Эти слова прошили меня насквозь, как ледяной кинжал. Алан в окружении других женщин, пьющий, чтобы забыть. Ревность и боль переплелись в груди, образуя тугой узел, который трудно было вынести.

Брендон продолжал изучать меня своими голубыми глазами. Точно такими же, как у Роуз.

— Хочешь дам тебе совет? — произнес он, отставляя стакан. — Забудь о нем.

Если бы это было так легко.

С этими словами он отвернулся к ноутбуку, давая понять, что разговор окончен. Но я не могла просто так уйти, не сказав того, что должна была сказать.

— Брендон, — мой голос звучал тихо. — Прими мои соболезнования.

Его пальцы застыли над клавиатурой. Я увидела, как напряглись жилы на его шее, как сжалась челюсть до побелевших костяшек. Секунда, две и он, не поворачиваясь, вернулся к работе, словно меня уже не было в комнате.

Я поняла, что мне здесь не место. Не сейчас, когда рана слишком свежа, когда горе слишком глубоко. Разворачиваясь, я почувствовала, как к глазам подступают слёзы, но сдержала их. Нет, я не буду плакать здесь, не сейчас.

Алана не было дома, но это не значило, что я должна сдаться. Я найду его. Я должна найти его, прежде чем Ричард Блэквуд разрушит наши жизни окончательно.