Глава 9

Обретя обоих внуков живыми, каменнотвердая Феофания не удержала нескольких слезок. Очутившись наконец дома, в Плечееве, и обняв бабку, Роман и Всеволод первым делом отправились в баню. Челядинцы принесли им целый ворох чистой княжеской одежды – переодеться им требовалось с головы до ног. Раздевшись, Роман толком осмотрел собственные свежие шрамы. Иерофей с Рагуилом – воевода благополучно прибыл в Плечеев еще три недели назад, – рассказали ему, как он их получил, но сам Роман с трудом, постепенно вспоминал битву при Ждиборе, свое долгое пребывание во Вронске и особенно обратную дорогу.

Пока он был этим занят, Всеволод тоже сделал кое-какое сомнительное открытие. Вчера вечером челядинки боярина Окинтия почистили их кафтаны и порты, но на нижней сорочке – причем изнутри – он обнаружил два-три длинных серо-белых волоса, похожих на волчьи. Волосы эти находились в тревожном соответствии со снами о волчьих шкурах. Вот еще беда! Не зная, что об этом думать, Всеволод стряхнул волосы и постарался выкинуть их из головы.

Помывшись и переодевшись, братья Глебовичи увереннее почувствовали себя в собственной привычной «шкуре». Домочадцы посматривали на них с откровенным любопытством, надеясь услышать, где они пропадали и какие приключения пережили. Они же переглядывались, убеждаясь, что на месте этих трех недель в памяти по-прежнему клубится туман. Имелась только одна зацепка, но и она мало что проясняла…

Вечером, когда братья уже собрались лечь на свои привычные лежанки – они с детства спали в одной горнице и как-то все не собрались разойтись, – служанка передала им просьбу бабки зайти к ней. Феофания указала им на две рубахи, разложенные на ларях:

– Соколики мои, а это вот кто вам пожаловал? Окинтиева боярыня?

Что рубахи это чужие, она увидела сразу: и льняная тканина была не та, какую делали ее девки, и шитье незнакомой руки. Причем, как заметила старая женщина, опытная в рукоделии, шитье было спешное, отчасти небрежное, крупными стежками – шили второпях и при слабом свете. Ясное указание: рубахи шили не носить, а ворожбу творить.

Братья переглянулись.

– Это, нет… – вырвалось у Всеволода. – Это было…

– Где было?

Они опять переглянулись. С рубахами дело было очень чудное. Но с кем же и посоветоваться, как не с мудрой бабкой?

– Мы когда в себя пришли, там, в лесу, на дороге, – начал Роман, – эти рубахи на нас уже надеты были. Прямо на кафтаны.

– На кафтаны? – Феофания изумленно подалась к нему.

– Да мы сами удивились. Свои старые рубахи на себе, на них кафтаны, а поверх кафтанов – это. Мы их сняли было, но не бросать же. Они новые, чистые, а наши-то уже были одна ветошь…

Феофания покачала головой:

– Выходит, сынки мои, в этих рубахах-то… чары. Зачаровал вас кто-то, вот вас и унесло невесть куда. Да невесть где три недели держало, а теперь память отняло.

Братья кинули на рубахи взгляд, полный ужаса и презрения. Всеволод мельком вспомнил волчьи волосы; в голове почти связались какие-то две мысли… Эти рубахи наяву и волчьи шкуры во сне…

– Так их сжечь надо поскорее! – Роман поморщился. – Хоть мы и спаслись твоими молитвами, матушка, а то вдруг опять…

– Я эту рубаху ни за что больше не надену! – в шутливом ужасе воскликнул Всеволод. – Вот еще беда!

– Может, сынок, – Феофания прищурилась на князя Романа, – тебе… во Вронске эти рубахи дали?

– Во Вро… – Мысль о Вронске для Романа была мучительной: он чувствовал, что там осталось многое, но он почти ничего не помнил. – А ведь да… Апраксинья шила мне рубаху. Ну, как положено, для жениха…

– Ты виделся с ней? – Феофания еще хитрее прищурилась. – После сговора?

– После сговора не виделся, а мне Богдалец сказал. Ты у него, матушка, спроси, – с облегчением сказал Роман.

Богдальца он помнил. И подумал, что надо Богдальца-то и расспросить обо всем как следует. Привезя весть Феофании, тот не поехал обратно во Вронск с Иерофеем: княгиня не отпустила его, пожелала держать при себе.

– Откуда же ты проведала, что мы нынче приедем? – вспомнил Всеволод. – Окинтий сказал, он весть послать не догадался.

– Откуда? – Феофания на миг смутилась, не зная, кому приписать эту заслугу…

…От старости княгиня плохо спала и просыпалась рано; нередко бывало так, что она поднималась первой на всем княжьем дворе и сама будила ключницу, а та уже всех прочих. Но в этот раз проснулась от скрипа ворот и стука телег во дворе. Еще толком не рассвело, в горнице, за закрытыми ставнями, было совсем темно. Испугалась было неурочной суеты: не пожар ли? Прислушалась, приподнявшись на подушке, но тревожных криков или суеты не было слышно.

– Лиска! – окликнула княгиня молоденькую горничную девку, что спала на тюфяке на полу у двери. – Проснись! Ступай узнай, что за гам.

Девка, Калиса, привыкшая к внезапным пробуждениям, тут же подскочила, поклонилась княгине и босиком метнулась за дверь. Феофания отбросила одеяло, встала и прошла по коврам к оконцу. Показываться челяди неприбранной ей, конечно, не полагалось, и она только глянула в щелку, принюхалась: нет, дымом не пахнет. Пахнет зрелым летом – когда даже на рассвете роса пробуждает запах раскаленной солнцем земли, спелой зеленью, пыльной желтой нивой… Всех этот запах радует – только бы дал бог убрать хлеб без дождей и гроз! – а в душе Феофании он уже много лет пробуждал тоскливое чувство отчуждения. Прошла давно ее молодость, прошла и зрелость. Теперь она – старуха дряхлая, дерево сухое, подгнившее. Никто ей уже не будет рад, кроме матери-сырой-земли, что всех принимает, кого породила когда-то…

Вернулась Калиса.

– То, госпожа, Игнат челядь поднял, – сообщила она, с усилием подавляя зевок. – Пир готовить.

– Какой пир? – Сидящая на лежанке княгиня вытаращила глаза.

Уж не до пиров ей было с самой весны, с Бориса и Глеба Сеятелей, когда Роман с дружиной ушел на запад.

– Так для князей наших, для господина Романа и Всеволода. – Калиса вытаращила глаза. – Игнат сказал, они приедут нынче… Ты же сама приказала! – озадаченно добавила Калиса.

– Я приказала? – Княгиня порылась в мыслях, но не нашла, чтобы вчера отдавала такие приказы. – Постой… Господин Роман приедет? – Она подалась вперед. – Он нашелся? Нынче? Откуда ведомо? Почему мне не сказали?

– Игнат сказал… ты приказала…

– Гонцы были?

– Не знаю, госпожа!

– Давай одеваться!

Когда Феофания, одетая и прибранная, как полагается, вышла на высокое крыльцо, двор был оживлен и полон суеты. В ворота гнали бычка и пять баранов, дымили печи в хлебне и поварне, возле них сгружали с телег дрова. Уже разносился запах печеного хлеба и паленой щетины – на заднем дворе опаливали свиную тушу.

– Игнашка! – Княгиня, заприметив старшего ключника, махнула рукой.

Тот подошел к нижней ступеньке и поклонился:

– Дело спорится, госпожа! Хлеб печется, пироги сажаем, рыбу сейчас привезут, скотину пригнали.

– Вы что тут затеяли?

– Как – что? – Игнат вытаращил глаза. – Как ты приказала! Господина Романа с господином Всеволодом встречать готовимся.

– Кто сказал? – Феофании казалось, это продолжается сон. – Гонец был?

– Ты сказала, госпожа! – Игнат удивился еще сильнее. – А про гонца не ведаю.

– Когда я тебе сказала?

– Так через Богдальца передала, вчера к вечеру. Чтоб, мол, до зари всех поднять и пир для господина Романа изготовить…

– Через Богдальца? – Княгиня, усомнившись в собственном рассудке, нахмурилась. – Позови мне его.

Через несколько мгновений светловолосый отрок стоял перед ней. С тех пор как он привез ей вести от Романа – о его ранении, пленении и почти насильственном обручении с дочерью Святослава вронского, – княгиня видела его всякий день. Ехать обратно во Вронск с Иерофеем она ему не велела, чтобы держать под рукой и расспрашивать о тамошнем житье Романа. Был он всегда вежлив, скромен, приветлив, охотно откликался на любое поручение. Не выделялся, не бросался в глаза, но стоило о нем подумать – так вот и он.

– Здорова будь и благополучна, госпожа! – Богдалец низко поклонился, глядя на нее ясными голубыми глазами.

Княгиня не раз уже замечала: отрок как отрок, и не сказать чтобы красавец, везде полно таких, – а от взгляда его веет добротой и покоем, так что на душе сразу делается легче. Не диво, что Роман быстро его приблизил.

– Что это за шутки? – Феофания грозно нахмурилась, изображая гнев. – Что это ты весь двор взгоношил? Кого встречать собрался? Ты, что ли, здесь хозяин, чтоб распоряжаться?

– Так ты же приказала, госпожа! – Богдалец еще раз поклонился. – Сон тебе привиделся, что нынче к вечеру приедет господин Роман с братом. Велела передать, чтобы встречу им готовили.

– Сон мне привиделся? – Изумление княгини вытеснило гнев и даже добавило испуг: совсем, что ли, памяти лишилась? – Да когда ж это?

– Того не ведаю, а приказ ты мне вчера после вечерни отдала.

Княгиня помолчала. Она не до конца верила ему, но и тревожилась. Как сознаться, что у нее память отшибло, своих приказов не помнит? Такой сором перед всем двором! И по Плечееву тотчас же слух пойдет: старая-то княгиня из ума выжила, пора ей в инокини, в Георгиевском монастыре поклоны класть…

– Ну… ступай…

Поколебавшись, она отпустила Богдальца и пошла в поварню: посмотреть, как там управляются.

Весь день, занятый хлопотами, Феофанию томило беспокойство. Никакого вещего сна она припомнить не могла. Если внуки приедут, значит, сон был, а у нее отшибло память, но это можно от людей скрыть. Если не приедут – значит, это все Богдальцево самоуправство, но зачем? Скажут, у старой княгини во дворе челядь распоясалась, что хочет, то и делает, без ведома хозяйки пиры закатывает…

Но все эте мелочь и вздор перед главной вестью – они вернутся, Роман и Всеволод! Получив весть таким чудным способом, Феофания не смела до конца ей верить, но радость просачивалась сквозь недоверие, как первый весенний ручеек через закаменелый от долгих морозов лед и усталый снег. Присев как-то на лавку передохнуть, Феофания представила, что это на самом деле правда, и слезы выступили на глазах. Чего еще ей надо в ее годы, лишь бы соколы вернулись живыми!

К счастью, уважение к княгине было столь велико, что весь двор лишь восхитился ее мудростью и ничего дурного не заподозрил. Только радовались: молодых князей в Плечееве любили.

– Ох, что там еще за невеста? – бормотала боярыня Вивея, лучшая подруга княгини: она угадывала, что именно это сильно занимает госпожу. – Небось старая уже, Святослав вронский не мог с рук сбыть, вот и нашел случай: женись, а не то хуже будет. Может, хромая какая-нибудь или подслеповатая… или вовсе дурочка, не дай бог… Тощая, как кикимора. Да и охота ли ей самой-то сюда ехать? Может, отец и ее силой выпихнул, тоже монастырем пригрозил… Не будут дружно жить. Да так или иначе – как бы нам с ней не наплакаться…

Вивея знала, что у княгини сильно не лежит душа к невестке из Вронска, и охотно находила в ней всевозможные недостатки, еще и в глаза не видя.

– Ох, соколик наш, опутали его красной девицей! – вздыхал и боярин Иерофей, брат Вивеи. – Правда, невеста-то хороша, ничего не скажу. Это ты, Вива, зря ее хулишь.

– Да уж кто бы лучше жену ему выбрал, как не госпожа наша! – всплескивала пухлыми ручками Вивея. – Не по-божески это – князю жену силой навязывать.

– Да что ж она тянула столько? – негодующе шептала Иерофею на ухо его жена, боярыня Лексана. – Князь давно не отрок, уж лет пять как могла бы женить его, уже бы сыновей на конь посадил! Будто девок на свете мало! А теперь вот дождалась, что и выбрать не дадут.

Иерофей только качал головой и вздыхал.

Весть по городу разнеслась еще до полудня, и к тому времени как боярин Окинтий привез молодых князей, весь город уже под колокольный звон вышел встречать их.

Но кое-что отравляло Феофании радость – загадка этого исчезновения, недоступная даже самим Роману и Всеволоду. По уму рассуждая, две чужие рубахи надо бы сжечь. Но не поднялась рука бросить в огонь единственный след, ведущий к разгадке. К неведомой злодейке, пытавшейся отнять у княгини ее внуков и надежду рода плечеевских князей.

***

Простившись на ночь с бабкой, Роман и Всеволод ушли назад в свою горницу, но сразу лечь не получилось: их там ждал гость. Боярин Иерофей, их старый кормилец, поднялся навстречу и снова обнял того и другого.

– Как вы? Как бог милует? Пообвыкли дома?

– Обвыкаем, дядька, – ответил Роман. – Нам бы уже прилечь – мочи нет как устали.

– Да я надолго не задержу…

При свечах Иерофей внимательно вгляделся в лица – несколько осунувшееся у Романа и более свежее, бодрое у Всеволода. Он видел, что им больше хочется спать, чем беседовать, но некая мысль не давала ему покоя, и он снова сел на свободную лавку.

– Я ведь, сынки… оскормился ради вас. – Иерофей беспокойно усмехнулся. – К Вауле ездил.

– К Вауле? А это еще что за леш… Это кто?

– Да то и есть, что ты хотел сказать, Всевушка. Есть у меня в селе дед один, – Иерофей говорил с досадой, явно не гордясь этим знакомством, – зовут его Ваула, а прозванье – Волчий Сват. Самому лукавому он брат, вот что. Старый сам, как я не знаю что. Я был в ваших годах, а он уже седой ходил, как леший. Глаза зеленые, ржал на всю улицу, как жеребец. Да не в том дело. Он всякую эту клюку чародейную38 с юности превзошел, сами бесы его и учили. Никакой силы на него не было. С ним и говорить-то грех, – Иерофей дернул головой, будто плюет за левое плечо, – но как вы оба у меня на глазах будто сквозь землю… Мы с Рагуилом и отроками сидели думали, потом уж дошло: не лукавый ли балует? Бывает, что человека вихрь разом уносит, но это когда человек проклят кем. Мы туда-сюда, я и надумал: поеду к Вауле. Может, думаю, он сам и тешится, так или убью его, или заплачу сколько скажет, только бы воротил вас.

Роман и Всеволод тоже сели и молча слушали, не сводя с Иерофея настороженных глаз. Переглянулись.

– Да мы вроде… никакого Бесова Свата не видал, да, Романя?

– Да если бы знать… Ну и что, дядька?

– Приехал к нему. По дороге думал, может, он вовсе помер уже, ему ж лет сто! Ан нет, живет, бесяка бородатый, сказывал, опять женится хотел, уж не знаю, в пятый раз. Я спрашиваю, а он: знать ничего не знаю. Уж я его уламывал, куны39 сулил. Наконец уломал хоть погадать. Он на волчью шкуру сел, шкурой накрылся, горшок воды поставил, стал над ним слова какие-то говорить, каких и нету. Зауцапа, калуцапа, тьфу, прости господи. Потом завыл, начал об пол биться, кричать, горю, мол. Упал и как мертвый лежит. Я думал, его бесы-то и взяли наконец. – Иерофей перекрестился, бросил взгляд на Николая Милостивого в углу. – Ан нет, смотрю, встает. И говорит: видел я твоих князей. Зачарованы они крепкими чарами, причастны к тому делу две бабы: одна старая, другая молодая. Я говорю, так отколдуй их! Награжу, как пожелаешь. А он мне: не могу, баба заколдовала, баба отколдует. Я ему: да где ж искать ту бабу? А он: будет час, она сама сыщется.

– И это все? – спросил Роман, когда Иерофей замолчал.

– Все. Как ни пытал я его, чего ни сулил – не знаю больше ничего, и все. А вы-то… Не припомните ничего такого…

Братья опять переглянулись и, привыкнув понимать друг друга с полувзгляда, дружно опустили глаза. Вот только что они услышали от Феофания, что чары были наложены на две рубашки, – это тоже указывало на женщину. Иерофей, как видно, еще об этом не знал, а о своем походе к Вауле не рассказывал Феофании. Разыскания кормильца и бабки подкрепляло одно другое, но ясности вносили не много. Это стоило сначала обдумать.

– Спасибо тебе, Ахромеич! – Роман встал и обнял поднявшегося боярина. – Сделал что смог. Бог не без милости.

Иерофей понял, что добавить им нечего, и простился.

Молча раздевшись, оба брата наконец-то улеглись на собственные родные скамьи, на свои пуховые перины, которые Феофания обновила ради такого случая. Полежали, впитывая долгожданный уют и безопасность родного дома.

– Так ты пошлешь туда… – начал Всеволод, но замолк, испугавшись, что Роман успел заснуть.

– Куда?

– Да во Вронск! Дядька сказал, ты обещал Святославу весть послать, что, мол, все улажено, пусть осенью присылает дочку. Или нет?

– Ох, на три недели припозднились! Спасибо, что сказал. Я и этого не вспомнил. Они же там ждут…

– Так ты берешь ее? – Всеволод, лежавший на спине, повернулся к брату и приподнялся на локте.

– А как же нет? – Роман по привычке избегал лишних движений, чтобы не потревожить раны. – Слово дал, крест поцеловал. По рукам ударено.

– После всего возьмешь?

– После чего? – Роман все же повернул к нему голову.

– Так… дядька сказал… молодая баба… Уж не она ли нас с тобой, брате… волками оборотила?

– Чего? – повторил Роман, но на этот раз чуть не подпрыгнул на лавке и повернулся. – Ты бредишь?

– Может, оно и бред. – Не настаивая на своей догадке, Всеволод опять лег и уставился в потолок. – Но все указывает, из-за обручения твоего мы того… у дружины на глазах исчезли невесть куда. Как ты реку ту, Тайминку, перешел, а на этой стороне уже наша земля…

– А ты как? Ты же во Вронске вовсе не был!

– Я… – Всеволод вспомнил, как просил бога никогда не разлучать его с братом. – Я подумал… Тетка Лекся говорила как-то, мол, бывают такие чары, что кладутся на кровь. А кровь-то у нас с тобой одна. Одинаковая.

– Откуда им во Вронске взять мою кровь?

– Ты где-то там ее и проливал.

– За мной один Богдалец ходил, а он человек верный.

– Богдалец твой! Кто он такой, откуда взялся? Что ты знаешь про него?

– Говорит, по дороге к войску пристал. Я спрашивал, откуда он, какого рода. Сказал, деревни Райки, сирота. Отец мне, говорит, один господь небесный, а мать – матушка Пресвятая Богородица.

Всеволод тихонько хмыкнул, а Роман и сам понимал, что родство это хорошее, но недостаточное. Он снова лег, но чувство покоя и безопасности как рукой сняло.

Они помолчали.

– Ты ее, невесту-то, помнишь? – донеслось с той стороны горницы. – Могла бы она…

– Не помню, – тихо признался Роман. – Иногда мелькает что-то… Вроде лицо, брови темные дугой, глаза большие, коса темная, длинная, рубаха белая… Руки помню, вроде гладят меня по голове… Голос… утешает вроде. А я хочу ей сказать, что люблю ее, да почему-то не могу…

– Будешь посылать, чтобы везли ее?

– Ну а как же? – с обреченностью ответил Роман. – Слово дал. Пусть едет. Может, тогда и выясним, кто чары наложил…

– Не было бы поздно! – хохотнул Всеволод. – А то все свадьба волками в лес убежит… не бывало, что ли? Тетка Лекся рассказывала: когда она молодой была, одного жениха вот так испортили – прямо со свадьбы убежал. Не вернулся вовсе.

– Ты бабью болтовню слушай больше.

– Тетка Лекся не болтает! Она ж не Вивея…

– До Рождества Богородицы далеко еще. Может, до тех пор прояснится дело. А пока давай спать наконец!

Апракса во Вронске в это время уже владела отгадкой, но, не зная о приключении братьев Глебовичей, приняла ее лишь за неразрешимую загадку. И до самой осени ничего не прояснилось, а потом еще хуже запуталось.