Глава 1

Яблочный Спас40

Агнея, жена Ермолая-бортника, ходила вечером встречать корову из стада, а воротилась, чуть не плача.

– Ахти мнеченько, закрыли41 бычка успенского! – Едва войдя во двор и увидев у крыльца Елесу, свою дочь, Агнея горестно всплеснула руками. – Ильяшка, змий этот беспутный, проворонил его! Небось в тенечке провалялся, а скотина ушла! Небось с девкой какой под кустом ракитовым прохлаждался, а до стада ему нужды нет! И ладно бы какая худая коровенка – так нет, успенский бычок! И когда – до братчины седмица осталась!

– Где он? – Елеса пошла к ней навстречу.

– Бес этот ленивый? В лесу, вестимо. Бычка пошел искать. Я ему говорю: ступай ищи, иначе на братчину тебя самого бычком оберну да и отдам! Пусть люди добрые тебя съедят, косточки обглодают! Вот наказал бог сыночком!

Елеса фыркнула от смеха:

– А он что?

– Что он? Хохочет, бес… бессоромный! Придут мужики, скажут, где бычок наш? А я что? Я уж пошептала, чтобы хоть нынче не хватились, да после так не пройдет, хоть обшепчись!

Причитая, мать повела корову в хлев доить.

– Не кручинься, матушка! – сказала Елеса ей вслед. – Ильяшка потерял – он и найдет.

– Бесы лысого он найдет!

– От слова не сделается! – пробормотала Елеса в спину матери, живо воображая эту встречу.

Старший брат Елесы был весьма хорош собой. По всеобщему мнению в селе Милово, это было его единственным достоинством и потому приносило один вред. Красивый, сильный и ловкий, он был непригоден ни к какому делу, будто столетний хромой дед. Чтобы не ел даром хлеб и не позорил вконец родителей, его пристроили в пастухи, но и там его работа заключалась в том, чтобы утром выгнать стадо на луга или в лесок, а вечером пригнать обратно. Все остальное делали собаки, а Ильян весь день дремал в теньке. Девки хохотали над лентяем, но и вздыхали тайком – один вид Ильяна повергал их в тайное блаженство. Всякая знала, что муж из него, как из гнилой соломы кнут, но посватайся он – едва ли какая устояла бы. К счастью для девок, жениться Ильян даже не думал, и родня его к тому не понуждала.

Родители знали за ним еще кое-какие достоинства, неведомые сельчанам. В пору созревания лесного меда Ермолай обходил свои бортевые деревья, и вот тут Ильяну цены не было: с ловкостью, будто огонь, он взбирался на самые высокие сосны и извлекал медовые соты, ничуть не боясь пчел. И пчелы его не трогали – вились вокруг густым облаком, но не касались.

Ужинали мать и дочь вдвоем, как часто бывало летом. До темноты Елеса несколько раз выходила поглядеть, не идет ли брат, не ведет ли красного бычка, но, возвращаясь, коротко качала головой. Стараясь не подавать вида, чтобы не вызвать нового потока материнских жалоб, она тревожилась. У Ильяна, при всей его безалаберности, скотина никогда не терялась. А тут не что-нибудь – трехлетний бычок, нарочно выкормленный миром для Успенской братчины. За эту скотинку Ермолаево семейство отвечало перед всем приходом. И вот такая незадача! Неспроста…

– Придется на роздорожицу идти, – окончив ужин, сказала Агнея. – Чует мое сердце, сам бычок не воротится. Уж коли закрыли, так закрыли.

– С чем идти?

– С клубочком. На заре сделаю, в полночь пойдешь.

Елеса промолчала, только губу слегка прикусила, пряча досаду. С семи лет мать начала давать ей поручения, для исполнения которых нужна немалая смелость. Смелость «знающего человека» и есть его сила, а сейчас был такой случай, когда в том и другом есть прямая нужда.

Успенская братчина, справляемая после жатвы, призвана и отметить удачное лето, и возблагодарить бога за хлеб на предстоящую зиму. Для каждой в Милове растили до трех лет бычка: зимой его кормили общими усилиями, а летом он пасся с сельским стадом. Исчезновение красного бычка будет понято как очень дурной знак, предвестье всяких бед. Пропади какая другая скотина, было бы горе только для одного хозяина, но успенский бычок был общим достоянием, и нерадивый пастух оказался бы виноват сразу перед всем миром. Самого Ильяна не тревожило ничто на свете, но его семья – родители и сестра – понимали, что злить мир им не следует. В Милове к ним относились с уважением и с опаской, как всегда относятся к «знающим» людям, а опасение всегда таит в себе скрытую неприязнь. Этому чувству только дай повод – и скрытое опасение выльется в открытую ненависть и вражду. «Знающие» живут на грани того и этого света, а тот свет лукав: несет и добро, и худо, как выручит, как и сгубит. Потому и отношение к нему всегда колеблется, и малейшая капля может создать перевес. К знахарям бегают за многими нуждами: вылечить, сыскать заблудившуюся скотину или иную пропажу, снять сглаз или порчу, погадать, помочь в незадавшейся любви или, напротив, отогнать любовь постылую. Но все эти дела – палки о двух концах; кто порчу снимает, тот может и наслать, сколько ни клянись, что дурными делами не занимаешься.

Беспутный сын, при своей красоте и силе почти такой же бесполезный, как хромоногий дурачок, в глазах людей был божьим наказанием Агнее и Ермолаю: ведовство ведь без помощи бесов-прислужников не делается. Елеса, здоровая и недурная собой девка, работящая и умелая, у других родителей была бы желанной невестой, но в Милове ее считали «с придурью». Речи ее порой бывали темны, и хотя она уже лет пять-шесть ходила на девичьи посиделки, сватов так ни разу и не дождалась. В Милове сложилось мнение, что вековать ей в девках, и даже сыщись такой удалец, что не побоялся бы ее родителей, едва ли посмел бы против этого мнения пойти.

Жаркие, теплые дни конца лета всегда внушают несбыточную надежду: может, в этот раз обойдется вовсе без зимы? Может, она позабыла прийти, отвлеклась на что-то, проспала? Но каждый теплый день кончается неожиданно рано, и это тревожит: вроде только солнце светило, а уже и сумерки, и тьма сгущается, как что хочется ее руками развести. Воздух холодеет, будто умерло само сердце тепла, и не раздуть заново этот огонь, пока солнце не возродится зимой и не наберет силу к новому лету.

Пока мать с дочерью ужинали, начало темнеть, небо на западе над Окой облилось багрянцем. Покончив с едой, Агнея взяла прялку, растворила дверь избы.

– Здорово вам, вечерняя заря Марья, полуденная заря Дарья, утренняя заря Макарида! – поклонилась она небу, потом положила донце на порог и уселась.

С детства Елеса слышала эти приветствия и знала все зори по именам. Видела их как живых – веселых сестер в розовых и багряных платьях, в золотых звездных венцах, а если озябнут – закутаются в белый пух облаков, завернутся в серо-черные шкуры косматых туч. Наверное, и они ее знают: сколько раз уже она выходила под все четыре зари с тем или иным делом!

Еще не совсем стемнело, а уже показалась луна. Низко вися над небокраем, смотрела прищуренным желтоватым глазом, как Агнея прядет, тянет нитку наоборот – справа налево, держа веретено в левой руке. Так тянут нить для ворожбы, а Агнея одинаково ловко умела делать и для людей, и для нелюди.

Елеса сидела в избе, невольно прислушиваясь к шепоту. Разобрать слов было нельзя, но она и так знала, что такое мать бормочет. Просит, чтобы Егорий и Власий поставили «тын медян» от земли до неба вокруг красного бычка – от серого волка, от черного медведя.

– И как огонь палит – не потухает и сколь же скоро горит – не угасает, так бы бычок успенский горевал бы по мне, рабе божьей Агнее. Как голос мой услышит или меня увидит, чтобы шел и бежал ко мне, утром по солнцу, ночью по месяцу…

С тех пор как Елесе сравнялось семь, каждую весну мать водила ее на берег Оки, к старой иве, и там, заставив залезть на толстую ветку, велела повторять все заученные заговоры, проговаривать, чтобы не забыть. И с каждым годом их делалось больше. Эти сидения на иве Елесу даже забавляли. Кое-что страшное ей пришлось пережить лет семь назад, в первую зиму, когда она надела поневу и стала считаться взрослой девушкой. «Если хочешь, как годы выйдут, в знатки перейти, – сказала ей тогда мать, – надо тебе кое с кем повидаться».

«С кем же?» – спросила Елеса с тайным трепетом: уже знала, из какого мира гости приносят знания.

«А вот увидишь», – сказала Агнея, помолчав.

И сколько Елеса ни упрашивала, мать ничего более не пояснила.

В самое Рождество Христово Агнея тайком от сельчан отвела двенадцатилетнюю дочь в баню возле Оки.

«В полночь, как петухи пропоют, все кончится, – сказала Агнея на прощанье. – До петухов продержись. Если продержишься, то в силу войдешь, мне истинной помощницей станешь».

«А если не продержусь?» – буркнула Елеса, несколько обиженная тем, что ей не открыли, чего ждать.

«Тогда… – Агнея с сожалением посмотрела в ее нахмуренное лицо и положила ладонь ей на голову, – придется мне новую себе дочку искать. Только нелегкое оно дело – такие, как ты, редко родятся. Ты уж сделай милость – продержись».

«Какие – как я?» – Елеса заглянула матери в лицо – еще снизу вверх, хотя уже начала быстро расти.

«Такие… каких зайцы приносят и в огород подкидывают!» – Агнея усмехнулась и снова потрепала ее по голове.

Елеса с детства знала: ее когда-то принесли зайцы и подкинули Агнее в огород. Та не раз ей рассказывала, как пошла полоть морковь и издали услышала младенческий крик, а потом нашла в борозде младенца, завернутого в заячью шкурку. «Если что – убегу авось», – подумала Елеса, вспомнив эту шкурку, хранимую в материнском ларце, и отважно переступила порог бани.

Закрыла дверь и очутилась в полной темноте. На ощупь вставила лучину из припасенного пучка в щель между камнями печи – та занимала почти половину тесной бани, – и стала выбивать искру, целя в скопление сажи над печным устьем. Сажа затлела, Елеса подожгла полосочку бересты, а от нее лучинку. Тусклый свет не разлился, а скорее просочился сквозь тьму – понемногу глаз начал различать черную громаду печи, лавки, полки и шайки. Елеса внимательно огляделась: пока ничего особенного. Но она не просто знала, а кожей и нутром чуяла: эта обыденность – только видимость. Да и бывает ли обыденность в бане – в том месте, где белый свет встречается с темным, а живые – с навью? И сегодня, нынешней страшной ночью, когда зимняя тьма глотает солнце перед его новым рождением, а небеса открываются, выпуская в мир давно умерших дедов, ей предстоит некая встреча…

Зубы застучали, и Елеса сжала их покрепче. Давным-давно она поняла, чем ее родители отличаются от прочих миловских. И бабка Соломонида отличалась, и ее мать. Каждый из них – и отец тоже – в свое время пережил свою встречу. Были ли такие, кто не пережил? Да сколько угодно, отмахивалась от вопроса мать. Многие хотели бы в знатки войти, да не всякому дается.

«Не слишком ли я мала для этого?» – билось в голове. Двенадцать лет – одной ногой еще в детстве, и только впереди уже мерещится, манит и морочит юность. Оплошаю – и не вырасту. А матери зайцы другую дочку принесут… От страха собственное тело казалось хрупким, как сделанное из тонкого льда. Но Елеса знала: она не побежит отсюда, хоть дверь не заперта и никто ее здесь силой не держит. Но ей нужно здесь быть, пережить эту ночь. Иначе вся жизнь ее будет напрасной, нить судьбы не спрядется.

С собой Елеса принесла прялку. Сообразив, как опасно в таком месте стоять столбом, положила донце на лавку и уселась. Сразу почувствовала себя лучше. Прялка – орудие Мокоши, ее нынче велено звать Параскевой-Пятницей. Сидеть на прялке – все равно что на коленях у святой матушки. Она в обиду не даст.

Одолевая дрожь в пальцах, Елеса принялась прясть. Чуть потрескивала лучина, издали, из села, порой доносился шум гульбы. Никто сейчас не спит – все миловские сидят за богато накрытыми столами, ходят по гостям, пьют, пляшут, ряженые просят угощения и пугают народ, играют на рожках, ловят девок и сажают в сугробы, а те хохочут и визжат… Где-то гурьба молодежи играет «в умруна» – это жутко, но больше смешно. Никто не знает, что двенадцатилетняя Агнеина дочь Елька сидит в таком месте, где жути много, а смешного ни капли. Отзвуки чужого веселья не отгоняли страх Елесы, а чудным образом его усиливали. Невольно думалось: люди там гуляют, им весело – а меня тут съедят живьем, они и не услышат…

До полуночи еще долго. «Может, никто и не придет?» – заикнулась робкая надежда, но Елеса отодвинула ее. Придет. Еще как придет. Было чувство, будто стоит она над черной пропастью, над ледяной прорубью. Совсем не хочется туда прыгать – но если пересилишь себя, попадешь на тот свет, а оттуда всяк выходит умнее и богаче. Если выходит… Ну а толку дурой жить?

Задумавшись, Елеса ничего не заметила поначалу. А когда увидела, что сгусток тени из угла незаметно придвинулся к ней, то вздрогнула с головы до ног, будто от удара, и облилась холодной дрожью.

Перед ней была не тень, а некое существо – вроде огромного ежа, с овцу величиной, все в черной длинной шерсти. В этой шерсти вспыхнули два круглых желтых глаза. Теперь Елеса ясно видела: это живое существо, даже вроде женщина, только ростом меньше ее и состоящая как бы из одних волос.

Елеса и имя ее знала. Обдериха. Знала и то, что малый рост вовсе не делает гостью из тьмы менее опасной.

– Девица, девица! – тихим голосом, похожим на скрип и на шорох, обратилась к ней хозяйка бани, и в этом голосе была и тайная радость, и насмешка, и удивление, и приманка. – Ты меня не боишься?

– Нет, – решительно выдавила Елеса сквозь стиснутые зубы. – Чего мне бояться?

Это было самое главное. Я не боюсь. И не буду. И не покажу. Ни за что. Мысленно она крепко сжала в кулаке собственное сердце, чтобы не смело дрожать. Отвага – ее щит и оружие. В мыслях был отец, Ермолай, учивший, как вести себя с такими гостями, и мысль о нем поддерживала Елесу. Она покажет ему, что, хоть ее и принесли зайцы, она достойна быть его дочерью.

– Садись ко мне на прялку, – с трудом дыша достаточно глубоко, чтобы хватило на голос, пригласила Елеса, – да говори… Что тебе нужно?

Обдериха подсеменила ближе. Под жесткими темными волосами было не видно, как она шевелит ногами, да и есть ли у нее ноги, но рядом она оказалась очень быстро. Ей пришлось подскочить, чтобы сесть на прялку, и при этом она выпростала из-под волос свои руки. Огромные, с широкими ладонями, будто у мужика, эти руки были черными, и Елеса как-то сразу ощутила – они железные. Длинные узловатые пальцы кончались длинными ногтями, заостренными и загнутыми, как когти, и эти когти блестели блеском начищенной косы. Один этот блеск бросал ледяной ужас в самую душу, и Елеса отвела от них глаза. Не нужно думать, как они касаются кожи, иначе захлестнет с головой.

Повозившись, обдериха устроилась на конце донца. Теперь они с Елесой сидели бок о бок, и жесткие, как щетина, волосы обдерихи чуть касались ее левой руки, в которой было веретено. Елеса продолжала прясть. На выпрядаемой таким, обратным путем, нити она и держала сейчас обдериху, вынуждала ту вести беседу и не пускать в ход когти. Обдериха, кажется, слегка от этого растерялась и не знала, как ей быть.

– А ты чего делаешь? – с любопытством спросила обдериха, некоторое время молча понаблюдав за ее работой.

– А пряду! – даже с некоторым вызовом ответила Елеса: дескать, сама не видишь?

– А чего прядешь?

– А лен!

– А как его делают?

– Расскажу тебе, как делают, только ты смотри – не перебивай, – важно предостерегла Елеса.

Сама мельком подумала: будто какую священную тайну собираюсь открыть – то, о чем знают даже дети. Но чем же не тайна: искусство выращивания льна, прядения и тканья принадлежит той небесной хозяйке, что в старые века управляла судьбами людей и носила имя Мокошь, а сейчас ее зовут святой Параскевой. Банному духу это искусство недоступно и чуждо. Пока Елеса прядет – за конец нити неведомо держится сама Святая Матушка, как ее ни назови, а передавая на словах ее мудрость, Елеса выказывает свою близость к ней. Поди возьми, косматая!

Не бояться и не прерывать работы. Тогда обдериха ничего ей не сделает.

– Вот сначала землю пашут, да еще пашут, да еще, да вдоль, да поперек, да опять вдоль, – нараспев начала Елеса, чувствуя себя и впрямь кем-то вроде дочери той старой богини. – Потом боронят, боронят, еще боронят. Потом лен сеют, да сыплют для того в портки мужские, а в портки к семени еще два яйца кладут. Потом он всходит, да всходит, да еще всходит. Потом ходят его смотреть, глядят, скоро ли хороший будет. Потом он цвести начинает – цветочки такие меленькие, голубые, а издали посмотришь – будто озеро перед тобой. Как отцветет – вместо цветов растут такие шишечки, маленькие, желтенькие, а в них семена. Коли семена созрели – можно лен рвать. Вот его рвут – дергают с корнем. Потом на колоду кладут и гребнем обивают. Семя в мешки сыплют, растолкут, его сызнова сеять можно. Стебли в снопы вяжут, снопы в речке мочат, потом на три дня киснуть оставляют. Потом на лугу расстилают – это его белят. Одна сторона высохнет – на другую перевернут. Как высохнет, в снопы свяжут, свезут и до осени оставят, потом на овине либо в бане сушат. На колодах колотят, чтобы мягкий был. В снопы завернут да опять сушат. На трепалах треплют, чтобы кострика осыпалась. Очесы выберут. Потом чешут, да еще чешут, пачеси выбирают: одни получше, другие похуже. Потом теребят, чтобы разошелся по волоскам…

Не торопясь, Елеса пересказывала всю нелегкую судьбу льняного волокна – от семян до ткацкого стана. Обдериха слушала и все полнее подпадала под чары человеческого голоса; застыла, обмякла, стала тихонько раскачиваться, сильнее задевая за локоть Елесы своими жесткими космами. Елеса говорила и говорила, воображая себе все это; она чувствовала, что страшная обдериха в ее власти, но власть эта была как повод из тонкого волоса. Нужно удержать, не дать сорваться. В глубине души зрело недоверчивое ликование, но Елеса старалась не дать ему воли, не терять настороженности. Перелом наметился, но эта битва еще ею не выиграна.

– Вот сейчас напряду, на мот намотаю, в мотке сделаю шестнадцать нитей. Моты в корыте заварим, попарим, пополощем, повесим ветриться…

На полуслове Елесу оборвал крик петуха. Обдериха аж подскочила, ее прикрытые было глаза разом выпучились и выбросили снопы желтого огня. Косматым комом она соскочила с лавки и покатилась в темный угол, задевая пол когтями на слишком длинных руках. На границе черноты обернулась; желтые глаза глянули на замершую Елесу с недобрым прищуром.

– Обманула ты меня, девка… – раздался из гущи черных косм голос, похожий на скрип и шорох. – Хитра ты… Умна… да и я тебе подарочек оставлю, за науку отблагодарю. Сколь ты ни будь умна… а люди тебя за безумную почитать станут. Пережила ты мою ночь, больно умная, – так и живи теперь… дурочкой.

И сгинула. Елеса сидела не шевелясь, и не сразу она посмела глубоко вздохнуть. Она же победила? От облегчения сам воздух в бане показался теплым и сладким. Обдериха явилась да и убралась ни с чем, ее страшные железные когти не попробовали крови. Она, Елеса, выжила и теперь сможет, как выйдут года, сделаться «знающей»…

Но что такое обдериха сказала ей? Что за подарочек посулила? Дурочкой будешь жить, она сказала? Испугавшись, Елеса учинила быстрый смотр своим мыслям и знаниям. Вот… как лен растят и обрабатывают, она же не забыла? Вроде все на месте.

Суть подарка банного духа стала ясна ей позже, но уже той зимой. У нее прибавилось ума, но вылезал он, как тесто из перестоявшей квашни, когда никто о нем не просил, и люди, не понимая ее речей, сочли дурочкой ее, а не себя. Обычное дело…