Глава 2

Вспоминая ту давнюю «пряжу с обдерихой», Елеса не заметила, как мать под лучами вечерней зари закончила свое дело. Отвлек ее скрип двери и стук прялки – Агнея встала с порога и затворила дверь.

– Вот. – В темноте она всунула в руку дочери небольшой, с детский кулачок, клубок шерстяной нити. Одевайся да ступай. Да смотри помни: не оглядываться.

– Да разве я забуду?

Агнея лишь потрепала дочь по голове. Держаться с лесными хозяевами Елеса умела не хуже, чем любая девка – есть ложкой, но как же матери не напомнить?

В ранней ночи уже ощущалось стылое дыхание осени, и Елеса на поневу надела не шушку, а теплую шерстяную свиту. Осеннее тепло под солнцем – обман один, еще немного, и грянут первые заморозки. Огня в избах не зажигали: по летнему порядку, как стемнеет, так и спать. Никто Елесе не встретился: белым живым огоньком она пробежала по тихому селу, скользнула по тропе с косогора, пересекла ближние нивы, после жатвы заново вспаханные и засеянные озимью, и углубилась в березняк. За березняком расстилался луг, уже дважды скошенный. Солнце спряталось окончательно, погасли багряные полосы на западном краю неба, но от луны и звезд на открытом месте было довольно светло. А за лугом темнел бор – уже настоящий лес, дремучая чаща на много дней пути.

Вступая в черную бездну бора, Елеса сосредоточилась, открыла «заячий глаз» – и темнота прояснилась, теперь она видела все как днем. Немного углубившись по тропе, Елеса остановилась на роздорожице – пересечении двух лесных троп – и бросила серый клубок перед собой.

Обычному человеку после этого полагалось развернуться и скорее идти назад в село, а потом ждать, чтобы леший «открыл» спрятанную им скотину и завтра выслал ее назад к людям. Но обычным людям этот способ помогал только потому, что они приносили лесному хозяину послание от того, с кем леший имел договор – то есть от знатка. Но Праведный, получив послание, может тянуть несколько дней, а времени оставалось мало.

– Хозяин лесной, боровой, моховой! – позвала Елеса. – Явись передо мной, Праведный!

В вершинах зашумело, взметнулись еловые лапы, ветер затеребил ее одежду. А потом… Среди еловых лап, на высоте аршин в шесть, открылись большие круглые глаза – желтые, как лунный свет, каждый с плошку величиной, с узким черным зрачком не сверху вниз, а поперек. Будто старая ель, во весь ее исполинский рост, вдруг ожила и с недоумением уставилась на какую-то букашку, зайчишку, что так дерзко требует встречи. Кругом закричало, заухало филином – только имел этот филин в глотке сотню языков, а сам был в сотню раз крупнее. Гул волнами отдавался в ушах, и Елеса прикрыла их ладонями.

– Чего… тебе… надо? – разобрала она в этих волнах крика.

– Бычка ищу! – крикнула Елеса в ответ. – Верни, батюшка Праведный, бычка нашего красного! Нет того уговора, чтобы отнимать! Я вот тебе выкуп принесла!

Она положила на землю куриное яйцо – тоже красное.

– Коли так, – раздался ухающий смех, – отдам тебе бычка. Ступай за мной.

Порыв ветра нагнул ели, и Елеса пошла за этим ветром. Она покинула тропу, и тут же позади нее затрещало, будто там ломится сквозь заросли, догоняя ее, какой-то громадный зверь. От топота его дрожала земля. Треск ломаемых веток все приближался, Елеса слышала у себя за спиной хриплое дыхание. Оно нарастало, уже доносилось почти сверху, будто нечто огромное и дикое нависает над ней сзади. Отгоняя пугающие образы, она упрямо смотрела только перед собой и все шла, шла. Отводила с пути ветки, огибала стволы, обходила поваленные деревья, и все сдерживала желание ускорить шаг, чтобы отвязаться от преследователя. А тот на каждом шагу казался ближе. Неопытный человек уже давно обеспамятел бы от страха и кинулся бежать, мчался бы, не разбирая дороги, пока не убился бы обо что-нибудь. Но Елеса умела одолевать слепой лесной ужас. Она прошла через полуночную баню и после того взяла свою волю над всеми порождениями темного света.

Ее затылка коснулось горячее дыхание невидимой пасти. Елеса стиснула зубы, стараясь на ходу дышать ровно. Темный свет пугает, испытывает, снова и снова, такова его суть. Но «знающий» человек не боится – он сам кого хочешь напугает.

Что-то зашевелилось вокруг ее ног, раздалось резкое шипение. Елеса вдруг увидела на зеленом мху змей – десятки гадюк с черным зигзагом на серых спинах копошились вокруг нее. Одни уползали прочь, отвлекая взгляд, другие свернулись клубком, намереваясь напасть. Развевали широченные, как ворота, пасти с длинными, загнутыми назад зубами. Елеса содрогнулась и на миг застыла, но потом пошла дальше. Если бы не ее «заячий глаз», ей бы здесь не пройти – ведь темно.

– На синем море есть ракитов куст, под тем кустом лежит белый камень Алатырь, под тем камнем лежит Скрипия-змея, над всеми змеями – змея, над всеми лютыми – люта, над всеми ярыми – яра, – шептала Елеса, больше чтобы прогнать свой страх, чем змей, которые, статочно, были только мороком наведенным. Но Лесной Праведный, рассерженный ее дерзостью, мог и настоящих понагнать со всего бора, так что оберег был не лишним. – Ой ты, Скрипия-змея, уйми своих детищев, пестрых, полевых, луговых, дворовых, водяных, боровых! Ой ты, Скрипия-змея, уйми своих детищев всех, а то буду Михайле Архангелу кланяться, просить: бог громом убьет, огнем сожжет!

Пока она бормотала, шипение стало утихать и совсем прекратилось. Елеса все шла и шла; видя, что шумом и ветром ее не напугать, Праведный унялся и теперь указывал ей путь в виде птицы-филина, перелетая впереди нее с ветки на ветку. Луна двигалась по небу, стараясь не потерять Елесу из виду, и та была ей благодарна за общество. Они забирались все дальше, а потом Елеса снова увидела знакомые места и поняла: ее водит по кругу.

– Эй, филин лесной, хозяин боровой, Праведный! – крикнула она. – Так не пойдет! Здесь мы уже были! Ты меня не води, не крути, а бычка выводи!

– Ух, ух! – сказало в ветвях, и голос снова усилился. – Экая упрямая ты, зайчиха – белый хвост! Ну, как пожелаешь. Вот тебе твой бычок. Лови!

И едва эти слова прозвучали, как нечто крупное с шумом пролетело сквозь ветки прямо к Елесе и упало на то место, где она только что была. Усталая после хождения по лесу, Елеса едва успела увернуться, запнулась о толстый сук, спрятанный подо мхом, ушибла ногу и едва не упала. А когда утвердилась на ногах и обернулась – то негодующе вскрикнула.

Перед ней на земле лежал рогатый бычий череп. А сквозь ветки уже летели, бросаемые кем-то невидимым с силой и немалой досадой, другие кости, большие и поменьше. Все они падали кучей прямо на череп, ударялись одна о другую, снова разлетались по поляне. Елеса, отскочив, спряталась под ель и прижалась к стволу, чтобы ее не задело. Одна-две кости таки ударились о ствол, но в нее не попало.

Наконец костяной дождь прекратился. Выждав и убедившись, что все стихло, Елеса вышла из-под ели. Из наваленной кучи костей уже можно было собрать целого бычка – только без мяса. На свежих костях виднелись отпечатки волчьих зубов, многие были разгрызены и расщеплены. Нет, эту скотинку никаким волхованием не оживить!

– Хозяин боровой! – Елеса взяла в руку кость и выпрямилась; вид и голос у нее был угрожающий. – Что ты за шутки со мной шутить вздумал, Праведный?

Она еще надеялась, что это очередной обман, еще одна попытка ее напугать, а настоящий успенский бычок ждет где-то за кустами.

Кусты зашевелились, из них показалось нечто живое – но вовсе не бычок. Елеса на всякий случай удобнее перехватила кость.

Перед ней встал старичок – ростом с пятилетнего ребенка и весь белый, как береста. Белые волосы и борода спускались ниже колен, с безбрового лица смотрели яркие зеленые глаза.

– А ты никак со мной воевать собралась, заячья дочь? – проскрипел дед; таким голосом мог бы говорить сухой пень. – И-и-и-и! – дурацким голосом заржал он, выставив ей на обозрение длинные зеленые зубы.

– Неладно тебе уговор нарушать! – Елеса бросила кость на мох между ними. – Ты взялся всю нашу скотину беречь, зверей лютых от нее отгонять, а мы тебя за это пирогами угощаем. Как же ты мог бычка нашего, самого лучшего, волкам отдать?

Она стиснула зубы, чтобы не показать отчаяния, но в душе оно кипело холодным ключом. Эти кости и есть миловский бычок! Нету его, сгинул! Не воротить!

– А вот и мог! – хвастливо ответил старик и опять заржал. – Угощают они! Мне – пирожок да репку, а бычка – кому?

– Михаилу Архангелу!

– Было дело, батюшке нашему Велесу об эту пору резали ваши деды бычка, а от него и нам перепадало.

– Были те времена, да прошли.

– Я той обиды не стерпел. Не хотите мне давать бычка – сам возьму. Вы дедовский обычай позабыли, вот и пеняйте на себя!

– Поп наш миловский, отец Ираклид, не велит старым богам скотину резать. Даже и за курицу под овином бранит люто и к причастию не допускает. А то целый бычок!

– Ему от того бычка, видать, хорошая доля полагается?

– Полагается. Ему и дьякону, отцу Евангелу.

– Вот ужо они меня попомнят… – пригрозил дедок и потряс в воздухе левой рукой; только вместо человеческой кисти она заканчивалась конским копытом.

Елеса отвела глаза и заметила, что из-под седых дедовых волос торчит длинное лошадиное ухо – тоже только с левой стороны.

– Как же нам теперь быть? – с досадой спросила она, понимая, что вернуть бычка уже не получится.

– А мне почем знать? – Дедок захихикал. – У вас в дому один другого умнее да хитрее – исхитритесь как-нибудь.

– Так хоть подскажи… – начала Елеса.

Но белый дед ее не дослушал – вдруг подскочил с совсем не старческим проворством, ухнул так, что заложило уши. Раздался мощный хлопок в воздухе – и над поляной взмыл филин. Хохоча, улетел и скрылся за вершинами.

Проводив его глазами, Елеса поискала луну – та скатилась низко, явно желая присесть и отдохнуть. Елеса кивнула ей, ища сочувствия: видала, что деется? В тоске она опустила глаза к груде костей. И как ей теперь с этой вестью домой возвращаться?

По пути домой, когда уже светало, Елеса остановилась возле высокого дуба и внимательно его оглядела. Ничего не заметив, она тем не менее позвала:

– Илькааа! Ильяшка! Ты здесь? Отзовись!

Несколько раз обойдя дуб, она еще покричала и уже думала идти прочь, как ветви в вышине зашевелились и с высоты в аршин42 пять-шесть на нее глянуло заспанное знакомое лицо.

– Чего вопишь? Болото загорелось?

– На заднице у тебя загорелось! – в досаде крикнула Елеса, задрав голову. – Ступай сюда!

Ветви затряслись сильнее, и в мгновение ока сильное, гибкое тело со змеиной ловкостью скользнуло вниз по могучему стволу. Любой другой, вздумай прыгать с такой высоты, переломал бы ноги, а то и хребет заодно. Но рослый худощавый парень лишь упругим движением присел на корточки и тут же выпрямился.

«Ильяшка у Агнеи будто им не родной! – порой говорили бабы в Милове, принявшись судачить о ближних. – Елеська хоть на отца малость смахивает, а Ильяшка и вовсе ни на кого». Ни Агнея, ни Ермолай, правду сказать, красотой не отличались, и единственный сын с ними ни малейшего сходства не имел. Ни у кого из родни не было такого продолговатого скуластого лица с крупными чертами, угловатой нижней челюсти, носа с горбинкой, ярких выразительного рисунка губ в окружении золотистой щетины. Светло-русые, с золотистым отливом волосы волнистыми прядями окружали высокий широкий лоб и спускались ниже ключиц, а серовато-зеленые глаза ярко сияли под пушистыми, круто изогнутыми темными бровями. Обращенный на женщину, взгляд Ильяна приобретал выражение внимания и нежности. А стоило его яркие губы тронуть легкой улыбке – сердце таяло у всякой, даже той, что годилась ему в матери. Немудрено, что все девки оборачивались, когда Ильян своей ленивой и в то же время скорой, струящейся походкой проходил через село. Тело его под вечно поношенной рубахой из грубой конопляной тканины на вид не поражало мощью, но при каждом движении угадывались крепкие мышцы, загорелая кожа сияла здоровьем.

– Что ты прохлаждаешься? – напустилась на него Елеса; усталая после бессонной, полной беготни ночи, она нашла, на ком сорвать досаду. – Давно пора стадо выгонять, а ты и ухом не ведешь! Ох, побьют тебя мужики, и мать не прикроет!

– Да я всю ночь не спал – бычка нашего искал! – Заспанное лицо Ильяна приняло обиженное выражение. – Избегался, только теперь и задремал малость.

– Врешь, Ильяшка! – Елеса с возмущением толкнула его в плечо. – Коли ты чего искал, так не бычка! Это я бычка искала!

– Ну? – с оживленным любопытством спросил Ильян, будто его это касалось меньше всех.

– Салазки гну! Нету нашего бычка, волки сожрали!

Чувствуя, что едва стоит на ногах, Елеса присела на толстый выступающий корень. Ильян сел на землю рядом с ней и ласково обнял за плечи, но рассерженная Елеса даже не оглянулась на него. Теперь, когда их лица были рядом, несходство бросалось в глаза: он – будто ясный полдень, она – заря вечерняя.

– Праведный разобиделся, – продолжала Елеса. – Я говорила с ним. Сказал, в досаду ему, что братчину осеннюю в Милове справляют для Михаила Архангела, а ему, хозяину лесному, только пирожки да репки достаются.

– Ну так это не нами заведено…

– Я так и сказала: мол, отец Ираклид не позволит Велесу и Мокоши трапезы ставить и скот резать. Епископу в Плечеев донесет, тот воеводу с отроками пришлет волхвов ловить да казнить – беды не оберешься. В наши времена для старых богов только курицу под овином и зарежешь, а о бычках и думать нечего.

– Так это что – поп Ираклид виноват, что мы без бычка остались?

– Да кто бы ни был! Что будем людям говорить? Где бычка возьмем?

Ильян не отвечал, улетев куда-то мыслями и беспечно улыбаясь.

– Что лыбишься? Горе ты наше!

– Не грусти, сестренка! – Ильян обхватил Елесу обеими руками и звучно поцеловал в щеку – горячо, словно влюбленный. – Бычка не воротить, а с попом я ужо посчитаюсь!

– Был бы с того толк! – Елеса вырвалась из его объятий и встала. – В село пойдем! Тебя стадо заждалось, коровы обыскались, а меня матушка ждет.

Ильян, смеясь, поймал ее за ногу и хотел повалить; Елеса ловко ударила его по голове, вырвалась и устремилась по тропе к Милову. Ильян лениво поднялся и пошел за ней гибкой, легкой походкой, небрежной и ловкой, словно перетекая с одного шага на другой, и все еще смеясь. Ни печаль, ни заботы, ни усталость – ничто на нем не держалось.