Глава 3

К вечерней заре Агнея снова затеяла прясть на пороге. Елеса к тому времени уже спала крепким сном, отдыхая за прошлую беспокойную ночь. Когда она нынешним утром подошла к околице Милова, там судачили, собравшись в кучку, недовольные бабы, пригнавшие коров, ворчали на пропавшего пастуха. Агнея, тоже вышедшая со своей Золотой Головкой – корова у них была белая с рыжей головой, – переменилась в лице от досады, когда увидела идущую дочь, а позади нее Ильяна.

– Не за этим бычком я тебя посылала! – шепнула она, когда Елеса подошла к ней.

– Какой есть, – так же тихо ответила Елеса. – Другого не будет.

– Не нашла? А Праведного видела, вышел к тебе?

– Праведного видела, да и бычка видела, да больше на своих ногах по земле не ходить ему. Съели!

Агнея всплеснула руками и изобразила на лице ужас. Впрочем, тут же постаралась принять спокойный вид и даже улыбнулась: соседки привыкли, что она горазда строить разные лица, но настоящего ее страха им было незачем видеть.

– Кто же съел?

– Хохули43! Пойдем домой, там все расскажу.

Выслушав рассказ о ночных странствиях Елесы, Агнея принялась причитать, бранить беспечного Ильяна и обидчивого Праведного. Елеса тем временем умылась, переплела косу, переоделась в чистое и подождала, пока мать успокоится. Агнее надо было выговориться: без того она не могла взяться за ум. Елеса была другой: ей казалось глупым и лишним тратить время и силы на пустые слова. В словах – сила; если ими пользоваться, то по делу.

– Того бычка не воскресить, надо другого искать, – сказала Елеса, когда Агнея умолкла. – Чтоб точь-в-точь такой же был.

– Да у нас такого нету больше. – Агнея призадумалась. – Ни в Милове, ни в Повадове, ни в Желанове… Такой хороший был бычок! Ох, Ильяшка, змиев сын!

– Не бранись, матушка. Думай, как искать. С Ильяшки взятки гладки, а нам добра не ждать, коли горю не поможем.

– Хоть бы ты у Праведного спросила, где есть такой бычок. Нам уже выпасы обходить некогда. Разве что ты…

– Мне не поспеть. Три дня у нас всего. Его ведь найти мало – как-то надо им завладеть. Может, за лешевой травиной44 на реку сбегать? Как раз ночь…

– Кабы свой был бычок, помогла бы травина. А как он к нам придет, если он здесь не был никогда?

– А чужого ты не можешь травиной приманить?

– Нет, дочка, мне не по силам.

Агнея вздохнула. То, что Елеса богаче одарена колдовской силой, тревожило ее и внушало тайную зависть, досаду; но она помнила, что именно такую дочь себе и хотела и, окажись та слабой, была бы разочарована. Но две ворожеи не могут делать одновременно: пока Агнея жива, а Елеса молода, дочь могла быть лишь помощницей, орудием в руках матери.

– А если не выйдет – время зря потеряем. Тут о головах наших речь. Нынче уж поздно, – Елеса глянула в темнеющее оконце, – а ты, чтобы ночь даром не пропадала, давай-ка, у бабушки совета попроси.

– Дак ахти мнеченько…

Агнея взялась за кудель. Есть разные способы поиска пропавшей скотины через сон, но они действенны для своей скотины, знакомой. Если бы красный бычок ушел со двора, можно было бы через лешеву травину приманить его на прежнее место. Агнее же предстояло отыскать бычка, о котором она и не слыхала, и с этим делом она не справилась бы без помощи из темного света.

Усталая Елеса, в душе радуясь, что ей не придется искать травину, улеглась на свою лавку, еще пока мать прилаживала кудель. Закрыла глаза, ощущая, как устала. Еще не хватало вторую подряд ночь не спать. Поход за травиной – целое дело: впотьмах идти на реку, садиться в челн, плыть против течения и в полночь рвать «травину», не выходя из лодки, а потом долго выгребать вопреки усилиям лешего, не желающего отдавать часть своей силы… Она заснула, не успев подумать обо всем, от чего избавилась, и не слышала, как мать шепчет над нитью, мотает в клубок и кладет к себе под подушку, оставив кончик снаружи...

– Леся! Да проснись ты! Лесуня! Ахти мнеченько!

Вздрогнув во сне, Елеса ощутила, как ее теребят за плечо. С трудом открыла глаза: светало.

– Будет тебе спать, уж коров угнали! А дело-то не терпит!

Елеса села на лавке и протерла глаза. Перед ней стояла Агнея.

– Вышло что? – хрипло спросила Елеса.

– Вышло, потому и тороплю тебя! Слушай. – Агнея села на край лавки. – Спряла я клубок, пошептала: дедушка домовой, бабушка домовая, дедушка полевой, бабушка полевая, и ты, матушка моя Соломонида, скажи, где нам бычка сыскать красного доброго, и покажи, и укажи… Положила, сама легла, жду. И вот находит на меня: то ли сон, то ли дрема. Слышу: будто в дверь стучат. Хочу встать – она сама открывается и заходит матушка моя, вся в белом: вершник белый, платок белый. Говорит мне: что ты спишь-то? А ей: матушка, а что делать мне? Она говорит: бычок красный, чтобы как ваш, далеконько водится, в самом Плечееве, у боярина Ратимира Воротиславича на дворе. Ступай, говорит, туда.

– В Плечееве! – С Елесы слетели последние капли сна. – Да у боярина какого-то!

– Вот и я к тому. Нам с тобой не управиться. Беги, дочка, к отцу, расскажи ему. Такое дело только отцу по силам.

– Ильяшку видела?

– Видела, как Золотую выгоняла.

– Что же ты его не послала?

– Посылала, да его разве с места сдвинешь?

– Его вина, а я бегай!

Агнея развела руками. Ворча под нос – да урони Ильяшка небо на землю, и то не почешется поправить! – Елеса принялась одеваться. Длинная толстая коса у нее была обычного темно-русого цвета, но Елеса избегала распускать ее на людях, разве когда ее просили представлять «русалку». Пока Елеса расчесывала волосы, Агнея тайком косилась в ту сторону и тут же отводила глаза. По мере движения простого костяного гребня в этих русых прядях все явственнее сгущалась тьма, в них проскакивали черные искры силы, по избе веяли невидимые волны, жгучие и прохладные разом, и даже Агнее становилось не по себе.

Но вот Елеса туго заплела косу, заключая эту силу внутри, накинула шушку и пустилась в путь. На выходе из села ей повстречалась Мирофа – молодая попадья, Ираклидова «матушка», с лукошком на руке.

– По грибы, матушка? – Елеса улыбнулась и поклонилась. – Гору с бору!

– А ты куда? – Мирофа оглядела пустые руки Елесы, и та пожалела, что не взяла лукошка.

– К отцу на заимку. Поживу у него, может, пару дней, по хозяйству помогу.

– Как бычок наш? Вчера не видела его в стаде. Здоров ли?

Любопытство матушки Мирофы было не праздным: поповскому дому от бычка с братчины причитался хороший кусок.

– Хороши четыре ходаста, хороши два бодаста, здоров и махтун, а два ухтуна всех здоровее! – заверила Елеса, глазом не моргнув.

– Ох… Это ты о чем?

– Ну, четыре четырки, две растопырки. На крайчике, на сарайчике, две куколки сидят, обе врозь глядят.

Елеса и хотела бы выразиться яснее, но на нее навалила «дурость» – подарочек обдерихи. Видя недоуменное лицо Мирофы, приложила пальцы на лбу навроде рогов и помычала.

– Это ты про бычка?

– У отца на заимке он.

– Давно тебя не видели. – Мирофа имела в виду, не видели в церкви.

– Девкам и не полагается богомольничать много – замуж не возьмут.

– На Успение-то придешь?

– Приду, матушка! – заверила Елеса.

– А слыхала, какие из Плечеева вести? – Мирофу распирали новости и хотелось поделиться хоть с кем, хотя бы с неприветливой Агнеиной дочкой.

– Из Плечеева? – Елеса раскрыла глаза.

– Говорят, князь весть получил – невесту-красавицу к нему везут! – с ликованием доложила попадья. – Как раз на Успение она из Вронска выезжает, на Рождество Богородицы и свадьба! Вот-вот будет у нас в Плечееве княгиня молодая!

– Вот это да! – Елеса изобразила изумление, хотя все на свете княгини, молодые и старые, сейчас занимали ее куда меньше, чем один трехлетний бычок.

Они немного прошли вместе, толкуя о князьях и о грибах, потом Мирофа свернула в осинник, а Елеса пошла к бору. По пути несколько раз замечала коров, щиплющих среди берез последнюю травку, но Ильяшки не увидела. Под любимым дубом его тоже не было. Покричав на всякий случай – надеялась заставить непутевого брата сходить к отцу, – Елеса свела ладони вместе, подняла руки и совершила длинный прыжок вперед. Девушка исчезла, а заяц-русак кинулся в чащу.

***

Поначалу Мирофе не везло: грибов попадалось мало, она уже думала повернуть обратно, как вдруг наткнулась на стайку молодых подосиновиков. Поместив их в лукошко, взбодрилась и двинулась дальше в том же направлении, шаря глазами по мху и палой листве. День был на загляденье: на открытых местах первые лучи пронизывали еще густую, почти зеленую листву и косо падали наземь, напоминая лесенку и приглашая забраться на небо. Иной раз желтый лист срывался с березы и летел, трепеща и сверкая, как золотая монетка. Однажды порыв ветра застал Мирофу под березами, и она замерла под водопадом этого легкого золота, невольно засмеялась, стряхивая березовые монетки с платка и свиты. Ветер легонько посвистывал в ветвях, в этой посвисте чудился некий лад, и Мирофа чуть не закружилась, как в хороводе, но опомнилась: чего доброго, леший играет. Начни плясать – не остановишься, так и не опомнишься, пока замертво не упадешь.

Она пробиралась по смешанному лесу, от берез к елкам, присматривалась к мелкой траве и обходила островки высокой – там низкие влажные места и ничего нет. Повернула к сосняку. Туда девки ходили по бруснику, и если кто-то сегодня был, то грибы заодно собрал, но по пути Мирофа не видела соперниц и надеялась, что всех опередила. Нашла на кочках еще несколько крепких грибков с ярко-рыжей плотной головкой и черноватой крапчатой ножкой. Присматривалась к освещенным солнцем кочкам – нет ли там бурой шляпки и не греется ли змея. И каждый раз, как поднимался ветер, ей мерещилось, будто он свистит в лад, высвистывает песню. Она замерла, прислушиваясь и пытаясь определить, с какой стороны доносится игра; но нет, ветер перебирает струны березовых кос со всех сторон сразу. Она стояла, не шевелясь, чувствуя на лице луч солнца, глубоко вдыхала теплый смолистый аромат и привкусом горьковатого, пряного багульника.

Вдруг некое предчувствие заставило ее вздрогнуть. Мирофа быстро подняла голову, глянула перед собой. Шагах в пятидесяти за стволами неторопливо двигалось что-то округлое, бурое. Сначала подумала – кабан, но тут зверь показался из-за ствола целиком, и Мирофа беззвучно охнула: медведь! Взрослый, пышный, как шар, хорошо отъевшийся за лето, он поедал с кочек бруснику, мягко перекатываясь от одного ствола к другому. Вид у него, с мягкой довольной мордой, был умилительным, но Мирофа знала – это обман, медведь только выглядит медлительным и добродушным. Сейчас пора для него не голодная, но как знать, не решит ли он, набирая жира к спячке, подзакусить молодой попадьей?

Мирофу затрясло. Если уж встретила медведя, теперь только ему решать, уйдет ли она живой. Ты медведюшка, мой батюшка, ты не тронь мою коровушку… не губи мою головушку… От страха перехватило дыхание. Может, если стоять неподвижно, он сам удалится?

Ствол сосны был совсем близко – толще самой Мирофы, в золотисто-рыжей толстой коре, теплый на вид, надежный. Мирофа чуть передвинулась, надеясь спрятаться за ним – и тут же медведь поднял голову, повернулся мордой к ней, его небольшие круглые уши шевельнулись. Он еще только думал двинуться в эту сторону, а Мирофа уже утратила власть над собой – бросила лукошко и с диким визгом метнулась прочь.

Откуда только прыть взялась. Мирофа, женщина молодая и легкая на ногу, с тех пор как вышла за отца Ираклида, больше не бегала – попадье не к лицу. Но теперь она неслась резвее, чем в девичьих играх. Кричать перестала – перехватило горло, не осталось сил на крик. Мелькали мысли: говорят, от медведя не убежишь, он быстрее. Но и не бежать она не могла, несла ее неистовая сила нерассуждающего страха; она понимала, что, весьма возможно, доживает последние мгновения своей недолгой жизни, и одновременно каждый миг радовалась, что вот сейчас еще жива!

За шумом собственного бега Мирофа не слышала, что происходит позади, – гонится за ней медведь или нет, уже вот-вот схватит или давно сам умчался в другую сторону. Казалось, она бежит лишь несколько мгновений – и они стали для нее очень долгими.

Все кончилось в один миг. Поперек пути вдруг показался упавший ствол ели. Не сбавляя бега, Мирофа ланью скакнула через него, но зацепилась подолом рубахи за торчащий кверху крепкий сучок, сбилась с шага и упала. Прокатилась по хвое, не заметила, что ушиблась, только и успела подумать: ну, все. В руце твои, Господи Иисусе… Растянулась на земле лицом вниз и перестала дышать.

А потом услышала над собой человеческий голос. Он что-то говорил возле нее, неторопливо и уверенно, без испуга, но Мирофа как будто душевно оглохла: голос слышала, а слов не понимала. Пришла новая мысль: да это ж оборотень! Медведь перекинулся в мужика! Или леший медведем явился, чтобы ее напугать.

Вспомнились другие байки: мол, медведь если поймает в лесу бабу, может съесть, а может к себе в дом увести и там с ней жить как с женой. И предпочитает для этого попадью! У иных медвежьих жен, говорят, и дети родятся! Вот грех-то какой!

Так это он к ней обращается? Едва дыша, Мирофа осторожно приподнялась. Голос стал яснее.

– Разве так мы с тобой договаривались? – разобрала она. – На солоноворот, когда собирал вас Егорий-батюшка, всех зверей лесных, добычу делил, тебе что было завещано? Корова рыжая одна! А это что? Это разве корова? Шалишь, братишка, – это попадья миловская! Тронь ее – перед Егорием отвечать будешь. А он старик суровый – осерчает, назначит тебя самого в добычу кому из ловцов, и прощай, соседушко, – будет в твоей шкуре поп ходить, красоваться, похваляться, вот, завалили толстопятого, отомстили за жену мою!

Голос звучал мягко, увещевающе, немного насмешливо, немного ласково. Слушая его, Мирофа пришла в себя и даже осознала: здесь есть кто-то, кто за нее заступается! Осторожно она приподнялась и обернулась.

И увидела чудное. Спиной к ней, на том бревне, через которое на прыгнула, стоял человек в белой сорочке. Для лежащей на земле Мирофы он казался ростом с дерево, к тому же руки держал поднятыми. И разговаривал с кем-то, к кому был обращен лицом. Солнечный луч падал ему на голову, окружая сиянием. Ангел? Господь послал ангела ее спасти от зверя лютого? Даже померещились крылья из света за его поднятыми руками. Мирофа и умилилась, и еще больше испугалась.

– Давай, давай, соседушко, ступай своей дорогой, косматушка! – продолжал ангел уверенным и мягким голосом.

Голос этот показался Мирофе даже знакомым, но она не могла вспомнить откуда. К кому он обращался, есть ли медведь в той стороне, ей не было видно.

Но вот ангел опустил руки, повернулся и спрыгнул с лежащего ствола. Солнечный луч скользнул по его светловолосой голове, и как будто искры посыпались, но тут Мирофа увидела его лицо и ахнула.

Ильяшка! Ильяшка-пастух, Агнеин сын! Господи помилуй!

– Ну, жива ты, болезная? – Ильян подошел и протянул к ней руки. – Вставай. Ушел костоправ.

– Это ты… его прогнал? – пробормотала Мирофа, все еще глядя на него с земли.

– Не прогнал, а усовестил! – обстоятельно поправил Ильян. – Ну, вставай, ишь, разлеглась, что дома на перине! Мягко ли на мху лежать?

Смеясь, он взял ее за обе руки и легко поднял на ноги. Его приятное лицо с ласковой, слегка скривленной влево улыбкой показалось Мирофе очень красивым, родным и располагающим – будто в первый раз увидела. Держа за руки, Ильян подтянул ее к себе и сверху вниз глянул в ее изумленное лицо.

– Напугалась, бедняжка? Ничего, больше уж он не подойдет. Я ему про уговор напомнил, а уговор у нас крепкий. Что положено тебе – тем владей, а что лишнего – не тронь. Ну, сядь, отдышись.

Не выпуская ее рук, он усадил попадью на тот же ствол. Она все так же смотрела на него с изумлением. Ильяшка, от которого даже родная мать не ждала толку, за которым только и знали хорошего, что приятное лицо, спас ей жизнь! Не окажись он здесь, быть бы ей растерзанной! Да и как спас! Он умеет говорить с лесными зверями! Пастуху положено иметь уговор с лесным бесом – лешим, и какой-то уговор он упоминал. Мирофа не знала, как к этому отнестись – с уважением или с презрением, но понимала, насколько ему обязана.

В те несколько лет, что Мирофа прожила в Милове, она не обращала на Ильяна внимания – только знала понаслышке, от баб, что пастух-то у нас совсем блажной, лентяй, бесстыдник. А тут в нем вдруг явилась такая сила, что Мирофа от изумления совсем растерялась – как если бы сам тот медведь заговорил с ней человеческим голосом.

– Ну ладно, будет тебе, очнись! – Ильян засмеялся и обнял ее, прижал к груди.

Мирофа не шевелилась, не противилась – чувствовала себя на каком-то другом свете, где все не так. Страх отпустил, в душе поднималась радость и уносила прочь от привычного образа мыслей. Серо-зеленые глаза Ильяна смотрели на нее с пристальным и в то же время ласковым вызовом, по губам расплывалась улыбка, открывая красивые белые зубы, словно он и сам был рад, что вызволил эту женщину из беды. Мирофа вдруг забыла и себя, и мужа-попа: показалось, что она снова девка, даже пуще того – что кроме них двоих на всем белом свете и людей-то нет, но это не пугало, а давало чувство воли и покоя. Ильян прижимал ее руку к своей груди, она ощущала сквозь рубаху тепло его тела и быстрый стук сердца. Этот стук был словно тайна, открытая ей одной. Завороженная его взглядом, улыбкой, это отрадой, которую несла его близость, она словно заснула с открытыми глазами. И не подумала возражать, когда Ильян наклонился и поцеловал ее; напротив, глубоко вздохнула, отпуская душу на волю, и закрыла глаза.

***

В облике зайца Елеса передвигалась раз в шесть быстрее, чем в человеческом, и добралась до заимки, заметно выиграв у солнца. Ермолай сидел на завалинке и неспешно чистил рыбу – на заре с озера принес. Перекувырнувшись, Елеса встала и оправила одежу и косу. Подержалась за глаза, привыкая к человеческому зрению.

– Здорово, дочка! – кивнул Ермолай

– И тебе здорово, батюшка. – Елеса подошла к нему, поклонилась.

Села рядом, прислонилась головой к плечу, знакомо пахнущему лесом, дымом, смолой и немного медом.

– Чего прискакала? Опять, что ли, волки гнались? – хмыкнул Ермолай.

– А что, – Елеса подняла голову и с надеждой взглянула на него, – ты что-то о них проведал? Не появлялись они опять?

С Ильина дня миновало три недели, но не пришло никаких вестей о тех парнях под волчьими шкурами. Ни в том облике, ни в другом они не дали о себе знать.

– Нет. Я так чую, сбросили они шкуры и к себе домой убрались.

Елеса вздохнула. Хорошо, что удалось снять чары. Но те двое за нее даже не помолятся. А если бы узнали – подумают, что она на них те шкуры и надела.

Да и бог сними, с чужими бедами. Свои бы разгрести.

– Беда у нас, батюшка.

– Беда? – Ермолай нахмурился. – Ильяшка чего начудил? Или мать?

В пристальном взгляде Ермолая, устремленном на дочь, было доверие и даже нечто от чувства товарищества: молодая девка, она казалась ему куда более толковой и надежной, чем Агнея, не говоря уж о Ильяне. Ермолай по-своему уважал ее и, главное, знал, что со временем причин для уважения должно стать больше.

– Ильяшка бычка успенского упустил, – с досадой пожаловалась Елеса. – На днях потерял его. Искал, не нашел, а того тем временем волки съели, одни косточки оставили. А до братчины едва седмица.

– Ах он худяк, чухомор! – выбранился Ермолай. – Одно звание, что пастух! Старый отопок за скотиной лучше углядел бы! Ужо я его вздую!

– Вздуй, батюшка, как тебе угодно, – охотно поддержала Елеса, – да тем горю не поможешь. Мать говорит: пристроили его в пастухи, чтобы миру глаза не мозолил, а он и тут подвел нас под беду. Надобно теперь другого бычка раздобыть, чтобы такой же. Матушка бабку Соломониду спрашивала, та и сказала: бычок подходящий есть в Плечееве, у боярина Ратимира в доме, ближе не сыскать. А дальше ходить – у нас времени нет.

– У Ратимирааа… – протянул Ермолай, чуть переменившись в лице.

Помолчал, глядя на Елесу; она спокойно смотрела на него, уверенная, что батюшка знает верный способ и этой беде помочь.

– Да как же его из Плечеева взять? – Ермолай прищурил глаз. – Да еще из дома боярского?

– Матушка у тебя совета просит. С таким делом ей не сладить. А прознают люди, что бычка нет, – не то что Ильяшку, а и нас всех из села погонят. Придется нам тут у тебя и жить! – Елеса обвела руками поляну и избушку под елью.

– Еще чего не хватало! – Ермолай вовсе не жаждал приютить в своем спокойном обиталище все семейство. – Не прокормлю я вас тут.

– Стало быть, в Плечеев надо собираться.

– Собраться недолго… да с чем идти?

Елеса еще раз слегка развела руками: откуда мне знать? В семье Ермолай считался сильнейшим, как и положено главе и хозяину; его не тревожили по пустякам, если могли обойтись сами мелкой ворожбой или отводом глаз. Но за бычка, которого надо забить и съесть всем миром, не выдашь какую-нибудь колоду еловую.

Ермолай подумал, почесал в бороде. Окинул Елесу взглядом, словно измерял и мысленно взвешивал.

– Вы людям в селе что сказали? Или они не проведали?

– Сказали, что бычок у тебя на заимке. – Елеса вспомнила недавнюю встречу с попадьей.

– Ин ладно. В ночь пойдем с тобой, дочка, в Плечеев.

До вечера Елеса пробыла в отцовской избе и даже пособирала вокруг грибов на ужин. Как начало темнеть, легла спать, но отец разбудил ее после третьих петухов, еще в темноте. Зевая, она вышла на поляну – с распущенными волосами, в одной сорочке и без пояса. Ермолай вышел вслед за ней, держа в руках кусок обычной веревки. Пошептал над ней и протянул дочери. Елеса подпоясалась веревкой. Тогда Ермолай развязал собственный пояс, положил его на порог избы, отошел на несколько шагов, присел и вдруг перекувырнулся через голову.

Встал с земли, усыпанной рыжей хвоей, уже не мужик, а серый матерый волк. Оглянулся на замершую Елесу желтыми глазами. Она вздохнула, подняла руки и прыгнула вперед, словно ныряя рыбкой в воздух…