Интерлюдия - Эласто Рохас, Маэрис Кхаэль

«Я не буду комментировать возможные попытки использовать мою личную историю в чьих-то интересах. Моё участие в конкурсе — это мой собственный выбор и мой собственный путь».

Эласто Рохас отключил гало-проекцию и перевёл рассеянный взгляд на окно.

Потом передумал, вернулся к портативной инфопанели и включил запись повторно.

Не потому, что не понял, нет. А потому что надеялся: вдруг со второго просмотра она станет менее опасной для его будущего.

Не стала.

Уксорец откинулся в кресле и позволил записи идти фоном, почти не глядя. Слова уже отпечатались в памяти: спокойные, ровные, без истерики. Худший вариант из возможных.

— Похоже, у тебя проблемы, дорогой, — заметила Настасья Фишер, расположившаяся на мягком сиденье для посетителей у противоположной стены кабинета.

В её голосе звучало что-то среднее между злорадством и плохо скрываемым раздражением.

Рохас от неожиданности дёрнулся и только потом вспомнил, что он, вообще-то, в помещении не один.

Распорядитель действительно пригласил землянку к себе, чтобы она помогла… снять напряжение, вызванное вчерашними событиями.

Всё-таки не каждый день окончательно осознаешь, что кто-то прикрепил к твоей шее невидимый поводок и теперь медленно, со вкусом, затягивает его с каждым ударом сердца.

— Даже жаль, — продолжила Настасья. — Я рассчитывала, что её сломают как-то… изящнее. Не стоило этой толстухе вообще вылезать в первые ряды. С её-то внешностью.

Распорядитель не ответил.

Настасья внимательно смотрела на него. Уже несколько дней она отмечала эту перемену: он больше не выглядел тем, кто управляет процессом. Скорее тем, кто отчаянно старается удержаться на поверхности.

Она знала этот тип мужчин слишком хорошо.

На Земле такие мужчины приходили к ней на консультации в качестве «примеров» — самоуверенные снаружи, пустые внутри. Те, кто любил говорить о возможностях, но паниковал при первых же реальных проблемах, которые не мог решить деньгами или связями.

А она всегда учила своих клиенток простому: если мужчина не контролирует ситуацию — он не актив, он риск.

И сейчас этот риск сидел перед ней в футуристичном белом кресле и смотрел в экран так, будто надеялся, что проблема исчезнет сама собой.

Для Настасьи Фишер это было тревожным знаком.

А вдруг она ошиблась? А вдруг весь её план — упорное соблазнение ушастого распорядителя, постель, расчёт на влияние — летит в тартарары?

Выходило, что, инициируя с ним связь ради перспектив, она не приблизила себя к цели ни на шаг.

А может, наоборот, сделала ставку на фигуру, что уже начала падать.

— Хотя, — продолжила Настасья лениво, намеренно смягчив голос и добавив мурлыкающие интонации, которые её престарелый покровитель так любил, — признаться, приятно видеть, что у идеальной для зрителей и такой нестандартной Надежды появились проблемы.

Её губы тронула ядовитая улыбка.

— Зрители обожают падения.

— Не в этот раз, — сухо отозвался Рохас, не реагируя на заигрывания. — В этот раз победила честность.

"Правильная честность и хитрость", — поправил он себя мысленно.

— Ну конечно. Сегодня честность, завтра новый скандал. Всё как всегда, — фыркнула женщина.

Она помолчала, словно раздумывая над чем-то, а потом как бы между делом добавила:

— Кстати… Я вчера слышала, как ты связывался с каким-то послом аттари. Это к нему потом полетела вечером Наденька, не так ли? Ай-яй-яй. Ты обещал, что Комитет нас защитит. Но твои поступки говорят об обратном, раз отправляешь одну из землянок туда, куда она лететь явно не желала.

— Ты подслушивала? — Эласто поднял на любовницу удивлённый взгляд.

— Я жила на Земле в двадцать первом веке, — дёрнула Настасья плечом. — Это почти профессиональное качество.

Рохас промолчал.

"Плохо", — отметила она мысленно. — "Если мужчина молчит, значит, он уже не торгуется, а проигрывает".

— Значит, — продолжила развивать мысль уже вслух, — тебя держат за горло.

Женщина выпрямилась, и в её взгляде мелькнуло нечто холодное и колкое.

— Как интересно...

— Осторожнее со словами, — прищурился Рохас.

— Осторожнее с иллюзиями, — парировала Настасья. — Я думала, ты действительно что-то решаешь. И при этом неоднократно слышала, что Эльдарон спит с конкурсантками, хотя вы клялись, что он будет выбирать честно. Видела, как Вэлрод соблазняет Зарину, а Миреллу толкает и облизывает со всех сторон так, будто это его личный проект. И всё это — мимо тебя.

Она усмехнулась.

— Знаешь, — продолжила почти дружелюбно, — я на Земле зарабатывала на том, что объясняла женщинам одну вещь: если твой покровитель начинает оправдываться и обещать — беги. Он уже не на вершине.

— На деле я всё ещё распорядитель конкурса, — резко оборвал речи землянки уксорец, нервно дернув меховыми ушами.

— Пока, — спокойно отозвалась госпожа Фишер и поднялась с сиденья. — Я рассчитывала, что, став твоей протеже, получу рычаги. Доступ наверх. Защиту. Стану выше таких, как эта…

Она кивнула на экран, где Надя как раз заканчивала своё заявление.

— А теперь вижу: ты такая же марионетка для кого-то, как мы — для Комитета.

— Ты не понимаешь, о чём говоришь, женщина!

— Напротив, — ухмыльнулась любовница Рохаса. — Я как раз начинаю понимать.

Настасья уже мысленно перестраивала стратегию.

На Земле она учила женщин искать себе богатых и влиятельных мужчин. Здесь же ей, похоже, придётся самой учиться выживать среди тех, кто считает себя богами. Принципы, в сущности, были теми же.

Женщина направилась к выходу, но у самой двери остановилась.

— Знаешь, что самое забавное? Если Бублик устоит и выплывет, рухнет тот, кто пытался ее утопить.

Рохас не ответил. Настасья снова усмехнулась.

— И я очень надеюсь, что успею выбрать сторону раньше, чем ты.

Дверь закрылась.

Эласто остался наедине с экраном, с заявлением и с неприятным осознанием: его власть больше не выглядит неоспоримой даже для тех, кто хотел в неё верить.

***

Маэлис Кхаэль стоял в приглушенной тени своего кабинета, где воздух казался густым от аромата дорогого и очень редкого дерева с планеты Ксилон и невысказанных приказов.

Аттари вообще любил разные редкости и диковинки.

Землянку Надежду он как раз причислял к таким... вещам.

В третий раз перед ним зависла голограмма Надежды Бублик, ее образ был четким, но лишенным всякой драматичности.

Женщина говорила спокойно, ровно, без единой нотки надрыва или попытки оправдаться. По-настоящему честно.

"Умно…" – сделал вывод посол Аттари, и это слово, слетевшее с его губ, было скорее признанием просчета, чем комплиментом. Надежда не отрицала. Не нападала. И не оправдывалась.

Она вышла первой, оставив его в ситуации, где любое контрдействие выглядело бы как укус загнанного зверя.

Маэлис сжал пальцы настолько крепко, что инфопанель скрипнула и заискрила.

– Она лишила меня повода, – глухо произнес он в пустоту, и впервые за долгое время в его голосе прозвучала нотка раздражения, почти дрожь.

Интервью с ее "матерью", которое он так тщательно спланировал, теперь выглядело бы не как разоблачение, а как грязная попытка добить.

Его собственные аналитики уже осторожно намекали: публика такого не любит.

– Значит, придётся действовать иначе.

Он активировал канал связи, холодный блеск глаз с крестообразным зрачком сменился расчетливой улыбкой на тонких бледных губах.

– Усилить давление на Комитет. Пусть проверяют. Пусть сомневаются. Пусть создадут фон, который будет давить со всех сторон. Ты решила играть в честность, Надя Бублик, – произнес он, обращаясь к застывшему образу. – Посмотрим, насколько она устойчива к системному давлению.

И все же где-то глубоко внутри, в той неизведанной части себя, которую он старательно обходил стороной, шевельнулось неприятное, острое чувство.

Его впервые заставили реагировать, а не диктовать.

И это было куда более тревожно, чем он мог себе представить.