Глава 25. Подарок

– А ну лежи! – прикрикнула на него Аренея. – Сколько раз было говорено, чтобы сразу не вскакивал! Сердце надсадить хочешь?

Хольм виновато опустился на постель. Спорить с целителями – себе дороже, но как валяться, если столько дел? Нужно поговорить с вождем и Когтем обо всем, что он понял за эти дни.

Лежать, глядя в потолок, совсем не получалось, и он покосился на Лестану, задремавшую после ритуала. Боли она теперь не испытывала, вся мучительная часть доставалась Хольму, но каждый раз уставала, даже дышала с трудом. Аренея говорила, что это хорошо, значит, сила работает в теле, восстанавливая его, и действительно, с каждым днем у Лестаны все свободнее двигались руки, а ногами она уже чувствовала прикосновения и даже немного шевелила ступнями. Но время бежало с опасной стремительностью, назначенный срок приближался, а девушка все еще не могла встать, только сидела.

– Вот, выпей!

Аренея протянула стакан горячего ягодного отвара, щедро приправленного медом, и Хольм с удовольствием глотнул.

Все бы лекарства были такие вкусные!

– Мирана ведь жрица, – тихо сказал он то, о чем задумался только сегодня. – Неужели она не видит, что ритуал проходит не для одной Лестаны?

– Может, и видит, – хмыкнула целительница, присаживаясь на стул и тоже обхватив ладонями чашку. – Только видеть – одно, а сообразить, кто именно в нем участвует, совсем другое. Ты уж прости, Волк, но мы твои заслуги пока скрыли. Зато намекнули, что это Рассимор старается ради дочери. Так что Мирана ждет, пока он свалится с сердечным приступом или даже умрет сразу. Стервятница…

– Он же ее брат! – с омерзением выдохнул Хольм. – У нас тоже всякое бывало, но чтобы вот так?

Некстати вспомнилось, как Брангард боялся, что Сигрун отравит Хольма. Но мачеха-то ему никто! Ни капли общей крови! А тут родная сестра ждет смерти брата, будто гадюка, что греется на солнышке!

– А Ивар – ее сын, – напомнила Аренея. – Мирана с Рассимором никогда не были близки, но в делах клана она его поддерживала, а чего еще ждать от родича, который тебя не любит? Вот в семью он сестрицу зря пустил. Эльдана ей верит, как себе, даже больше. Мирана с ней всегда ласкова была, детей хвалила, да и делить им вроде бы ничего, вот бедняжка и привыкла, что золовка всегда рядом, всегда готова дать хороший совет, посочувствовать и утешить.

– И что, у вас действительно принято выходить за двоюродных?

Он бросил быстрый взгляд на Лестану, которая хмурилась во сне. О предложении жрицы она сразу же рассказала, и Хольму только зубы осталось сжимать, остро мечтая добраться до Ивара и пришибить выродка. Ну зачем жить существу, у которого нет ничего святого?!

– Не принято, но случается, – мрачно отозвалась Аренея. – Только я не думаю, что Лестана им надолго понадобится живой и здоровой. Она не дурочка, крутить собой не позволит, а жить с Иваром попросту не сможет. Поэтому сейчас они что угодно пообещают, лишь бы ее заполучить, а там… Поест грибов нехороших или на лестнице оступится – и будет Ивар единственным правителем Арзина, когда Рассимору придет срок уходить за Реку. А этого, как думает Мирана, ждать недолго, вот и не мешает ему лечить Лестану.

Словно услышав, что о ней говорят, девушка зашевелилась. Подняла чуть припухшие веки, растерянно улыбнулась, будто не ожидая увидеть рядом Хольма, перевела взгляд на Аренею… И вдруг вскрикнула, побледнев и расширив глаза:

– Руки! Я не чувствую рук! Совсем!

Чашка выпала из рук Аренеи и стукнулась о деревянный пол, покатилась по нему, разливая темный отвар. Целительница вскочила и бросилась к Лестане, взяла ее за руку и с силой надавила между большим пальцем и указательным.

– Здесь больно? – резко спросила она.

– Д-да… – испуганно ответила Лестана. – Но пошевелить не могу…

– А здесь? И здесь?

Аренея проверяла все новые точки на теле девушки, то на запястье, то на сгибе локтя, то возле ключицы. И каждый раз Лестана говорила, что прикосновения ощущает, но руки не поднимаются, а во всем теле тяжесть.

– Не понимаю, – бормотала Аренея. – Ничего не понимаю… Нервы восстановились, мышцы, правда, слишком твердые… Прямо как камень… Ну ничего не понимаю, не должно быть такого…

А Хольму вдруг бросился в глаза яркий мячик, с которым Лестана не расставалась даже во сне, он и сейчас лежал на одеяле, выпав из ее руки. И еще несколько игрушек на столике возле кровати. А потом вспомнился кусок кожи, который он в детстве мял в руках, чтобы укрепить пальцы для оружия.

– Лестана… – начал он осторожно, чувствуя себя дураком. Ведь не может быть так, что он, воин, увидел то, что не поняла опытная целительница. – А ты с мячиком долго упражнялась?

– Что? – глянула на него девушка. В ее глазах стыл дикий ужас, и вряд ли она сейчас понимала, о чем Хольм спрашивает. – Что ты говоришь?

– Мячик, – терпеливо повторил он, поднял его и показал. – Ты же весь день его в руках мяла, так? И вчера – тоже?

– Ну да… – непонимающе отозвалась Лестана. – Аренея сказала, это полезно. Я руки упражняла.

– Весь день? – ласково повторил Хольм и увидел краем глаза, как целительница поворачивается к ним от столика с лекарствами, ее глаза мечут молнии, а ноздри гневно раздуваются.

– Ты его что, из рук не выпускала? – загремела Аренея. – Дура! И я тоже! – добавила она из похвальной справедливости, которую Хольм оценил. – Я-то думаю, откуда снова паралич?! У самой чуть сердце не остановилось! А вдруг лекарство не подходит? А вдруг я иглы неправильно ставила? А ты, дурища малолетняя, просто мышцы перенапрягла?! То-то они каменные! Там же спазм! Нет, вы на нее посмотрите? Кому было велено отдыхать? А ты уперлась, как ослица, и давай стараться! Думаешь, если уши тянуть, они быстрее вырастут? Ну так вот, это так не работает! Здоровое тело – и то можно испортить, если тренировать без ума, а ты себя больную не пожалела!

– Я же… как лучше… – всхлипнула Лестана. – Чтобы быстрее! К дню рождения!

– Не ругайте ее, – негромко сказал Хольм, садясь на краю кровати и беря узкую ладошку в свои. – Она не знала. Мне бы тоже сообразить.

– Вот ты и сообразил, – буркнула Аренея. – А я опозорилась. Уф-ф-ф-ф… Так, два дня никаких занятий! – Она решительно сгребла игрушки и сунула их в свои бездонные карманы. – А потом посмотрим.

– У меня неделя до конца срока! – зазвенел голос Лестаны, и девушка с усилием села в постели ровнее. – Я должна встать на ноги!

– Ты выздороветь должна! – отрезала Аренея. – Вы-здо-ро-веть! А не надорваться и не сдохнуть в угоду этому Совету! Сроки?! Да если нужно будет, год пролежишь, но встанешь потом здоровая! Способная ходить, бегать, любить и рожать! Или ты думаешь, кому-то будет лучше, если ты себя загонишь, как лошадь? Рассимор как-нибудь не глупее тебя, найдет управу на своих кошаков из Совета! А ты его только сильнее подведешь, если…

– Хватит, – уронил Хольм. – Она все поняла.

К его удивлению, жрица замолчала. Посмотрела на Лестану чуть виновато, присела на кровать с другой стороны и погладила девушку по голове.

– Все будет хорошо, – сказала она примирительно. – Леста, ты же умная девочка. Если зерно упало в землю, оно вырастет в свой срок, не раньше и не позже. Его нужно поливать и греть, но тянуть росток вверх не просто бесполезно – это значит его погубить. Ты никак не ускоришь свое выздоровление, если замучаешь тело, которому и без того трудно. Понимаешь?

Лестана кивнула, молча всхлипнув, по ее щекам бежали прозрачные дорожки слез. Целительница тяжело вздохнула, порывисто обняла ее и тут же отпустила. Хольм видел, что ее глаза тоже блестят, но Аренея сморгнула и сказала:

– Пойду новое лекарство сварю и скажу девочкам, чтобы пришли тебя размяли. Мышцы – это пустяки, уж с этой бедой мы легко справимся.

И, бурча о непослушных дурных котятах, она вышла, а Хольм, замерев от тихой нежности, погладил пальцами ладонь Лестаны, словно пойманную птицу, перед тем, как отпустить.

– Аренея права, я такая дура! – вздохнула девушка, и он тут же горячо возразил:

– Неправда! Ты умная и сильная! И прекрасная наследница клана!

– Спасибо… Хольм. – Губы Лестаны тронула слабая улыбка. – Ты меня зря хвалишь, но все равно спасибо. Если бы Эрлис был жив…

– Послушай… – Хольм вздохнул, подсел поближе и осторожно коснулся кончиками пальцев щеки Лестаны, вытирая каплю, которая задержалась на нежной коже. – Ты не Эрлис и никогда им не будешь. Ну и что? Я вот не Брангард! Но я и не хотел бы им быть. Да, Бран умный и ловкий, но он – это он. А ты – это ты. Ты хороша сама по себе, не будучи Эрлисом. Я тут много с кем успел поговорить… Еще неизвестно, кто из вас был бы лучшим наследником, а потом и вождем. И уж точно глупо требовать от тебя того, что ты сделать не можешь. Да, воина и охотника из тебя не получится. Но мне почему-то кажется, что твой брат совсем не так хорошо разбирался в законах и торговых делах, как ты. А для вождя это важнее, поверь. Вождю нужны сильный разум и сильная воля, а тело – это уж как получится. Ты храбрая, Лестана, очень храбрая! Если бы я оказался прикован к постели, как ты… Даже не знаю, смог бы терпеть это все и даже не пожаловаться? А ты терпишь. И дерешься, как настоящий боец! Да если бы ты была парнем, я бы тебя не раздумывая взял в дружину, вот!

Лестана подняла на него глаза, все еще полные слез, но уже чистые и яркие, и обиженно проговорила:

– Вот видишь, все-таки – если бы я была парнем…

– Ну да! – удивился Хольм. – А зачем мне в дружине девушка, из-за которой все сойдут с ума и передерутся между собой?! Это ж придется днем и ночью от тебя взбесившихся дуралеев отгонять! И тебе беспокойство, и их жалко – будут сплошь с битыми мордами ходить. Нет! – подумав, сказал он с полным убеждением. – Никакой дружины! Самому мало! – и осекся.

Лестана смотрела на него… ехидно? Во всяком случае, плакать она больше не собиралась, даже улыбнулась уголками губ, просияв изнутри, как солнце, что вышло после дождя, и сказала:

– А просто сказать мне, что я красивая, ты не мог, да?

Растерявшись, Хольм замолчал, не в силах выдавить ни слова. Он прекрасно понимал, что вот сейчас пришло время наговорить кучу всего важного, что обязательно нужно девушкам. Про глаза, про косы, про губы и тело… И он, конечно, знал все эти слова, ухаживал ведь за девицами у себя дома. Но вот беда – к Лестане это никак не подходило. Ну что можно сказать про ее глаза, если дух перехватывает, когда в них смотришь?!

– Понятно, – вздохнула Лестана и погрустнела – солнце опять спряталось за облако. – Ну да, я не такая…

– Какая? – напрягся Хольм, чувствуя, как будто пропустил удар и вот сейчас ка-а-а-ак получит с размаху по физиономии.

– Не такая, как Ингрид, – тускло отозвалась Лестана. – И как другие ваши девушки. Я их видела во дворце и на празднике. Тебе нужно такую, как они. Все равно, спасибо, что нашел для меня… настоящие слова, а не то, что говорят все вокруг.

– Лестана! – выдохнул Хольм, которому все-таки прилетело – и еще как. – Ты не поняла! Я не любил Ингрид. Мы были вместе, но только потому, что тогда я не знал тебя. Ты… Дело не в том, что ты красивая! Ты очень красивая, Луной клянусь! Просто…

– Перестань, – улыбнулась его Рысь и тоже коснулась его щеки, а потом погладила ее ладонью, задев отросшую за день щетину, так что у Хольма сладко потянуло внутри. – Ты замечательный, правда. Прости, что я была такой дурой. Когда все это кончится, мы же… нам не обязательно…

Она замолчала и отвела взгляд, а Хольму очень захотелось прямо сейчас набить кому-нибудь морду. Хорошо бы, конечно, самому себе – за тупость! Но можно Ивару! Ивару – даже намного лучше! Во-первых, чужую морду бить всяко удобнее, чем свою. Во-вторых, Ивар заслужил. А в-третьих… Ну почему драться с мужчинами легче, чем разговаривать с девушками?!

– Иди, – неловко попросила Лестана, покосившись на соседнюю комнату, откуда уже слышались шаги. – И… ты ведь придешь? Ну… ночевать?

– Конечно! – пообещал Хольм, понимая, что сейчас выглядит беглецом и трусом, но решительно не зная, что с этим делать. – Я обязательно приду! Потом!

«Когда ты уснешь, – мог бы добавить он. – Когда я смогу просто лечь у двери и ждать, не явится ли какой-нибудь смертник, чтобы причинить тебе вред. Когда не нужно будет облекать мысли в слова, ведь драться и сторожить куда лучше молча, а это как раз то, что я умею. Но… я ведь не хочу всю жизнь провести у твоей двери на коврике, верно?»

Он встал и отступил к окну, впуская двух целительниц, от которых, а точнее, из сумки, что они несли, резко пахло лекарствами. Лестана мужественно улыбнулась ему, и Хольм не выдержал – все-таки сбежал. Присел на окно, выходящее в сад, перекинул ноги наружу и спрыгнул на влажную рыхлую землю. Вдохнул полной грудью ночной воздух – уже успело стемнеть. И пошел, не разбирая дороги, туда, где смутно белела громада заброшенного храма, где они с Лестаной заключили брак. Неплохое место, чтобы подумать. Может быть, даже помолиться! В конце концов, если Луна вмешалась в их с Лестаной судьбу, пусть хоть немного света прольет на его запутанные темные мысли.

* * *

Сегодня ее растирали особенно долго. Сначала движения целительниц были терпеливыми и бережными, потом постепенно стали сильнее, и Лестане показалось, что она превратилась в комок теста. Упругого мягкого теста, которое не может пошевелиться не потому, что не может, а просто ни малейшего желания на это нет!

Она закрыла глаза, невольно дыша сильным травяным запахом мази. Кожа приятно горела, и целительница предупредила, чтобы Лестана не терла глаза руками. В спальню проскользнула Кайса и поднесла к губам Лестаны кружку с теплым отваром, в котором сегодня особенно сильно чувствовался вкус зелья. Она послушно выпила и поблагодарила, а потом посмотрела в раскрытое окно.

– Закрыть? – спросила одна из женщин, неправильно ее поняв. – Дует?

– Нет-нет! – торопливо ответила Лестана. – Не надо! Я укроюсь потеплее, пусть проветрится!

– Это хорошо, полезно, – благосклонно кивнула целительница, и они обе вышли, оставив с Лестаной Кайсу, какую-то мрачную и тихую.

– А Волчок твой где? – спросила подруга, озираясь. – Охрана сказала, что он здесь.

– Волчок в окно выпрыгнул и убежал, – вздохнула Лестана. – Что ему тут со мной делать?

– Опять поссорились? – Кайса влезла на кровать с ногами, подтянула колени к подбородку, обняв их, и замерла, глядя на Лестану огромными янтарными глазищами. – Что на этот раз?

– Нет. Мы не ссорились.

Лестана опять посмотрела в окно, не то чтобы избегая взгляда подруги, просто… Раньше она поверяла Кайсе любую мелочь, что была на душе, но вот сейчас… И нет, она не стала меньше доверять названой сестре. Просто поняла, что есть мысли и чувства, которые нужно оставлять для себя. Или хотя бы сначала продумать и пережить их в одиночестве.

– Понятно, – вздохнула Кайса и опять замолчала.

Лестана посмотрела на нее внимательнее и выругала себя – тоже молча. Привыкла думать, что у Кайсы всегда все хорошо и быть иначе не может. А с ней явно творится что-то не то!

– Кай, что случилось? – назвала она подругу детским коротким именем, протянув к ней руку.

Дотянуться не получилось, но Кайса сама подлезла поближе и цапнула руку Лестаны, легонько сжав, как незадолго до этого Хольм.

– Кай…

– Да ничего такого… – попыталась улыбнуться Кайса, а потом снова глянула на Лестану непривычно робко, как-то… просительно, что ли! – Леста, слушай… А помнишь, ты говорила, что Бран тебе совсем безразличен? Вот прямо совсем-совсем?

– Ну да, – недоуменно отозвалась Лестана, не понимая, но уже чуя что-то странное. – А что?

– Да так… – вздохнула Кайса и посмотрела опять – явно виновато. – Понимаешь, он… он мне написал. Сокол принес не одно письмо, а два! Второе – только для меня. А я… прости, Леста! Я тебе не сказала… – закончила она почти шепотом.

– Брангард написал тебе?! – поразилась Лестана. – Кайса… Погоди, вы же почти не виделись?! Там, в Волчьем городе?!

– Конечно, не виделись! – возмутилась Кайса. – Я тебе что, гадюка последняя, у подруги жениха отбивать? Ты же по нему сохла! Замуж собиралась… Я и держалась подальше. Язык распустила, правда, пару раз, но только при тебе! Кто знал, что он на шутки не обижается?! Неправильный Волк какой-то…

– А он тебе нравится? – растерялась Лестана от такой новости. – Вы с ним встречались-то… Ну да, глупо как-то звучит, я понимаю! Я сама… Кайса, но ты же не такая, как я! Ты всегда говорила, что будешь очень долго выбирать!

– Ну, говорила! – огрызнулась Кайса. – Можно подумать, у меня время на это было. Да говорю же, я и не собиралась! Мы без тебя виделись всего раз, когда ты без памяти лежала! Да и то, он молчал, а я орала и кидалась в него чем попало.

Лестана невольно прыснула, представив эту дивную картину и пожалела, что не видела ее сама. Очень много потеряла! Глядишь, и никакой тоски по Брангарду у нее не было бы!

– А теперь? – спросила она, лукаво глядя на смущенную насупившуюся Кайсу. – Он тебе написал, так? Рассказывай уже! Я от любопытства сейчас помру!

– Ты… правда не обижаешься? – тихо спросила подруга, и Лестана постаралась ответить как можно серьезнее:

– Правда. Клянусь нашим дуплом! Тем, где мы в детстве прятались, помнишь?

Клятва дуплом у них тогда считалась самой настоящей, почти как Луной, и Кайса, вздохнув, протянула ей изрядно затертый листок.

– Я не буду читать чужое письмо! – возмутилась Лестана. – Это некрасиво! Так расскажи!

– А я тебе говорю – читай! – рявкнула подруга. – Разрешаю! Может, хоть ты что-нибудь поймешь!

Уступив жгучему любопытству, Лестана взяла плотный лист бумаги, испещренный уже знакомым почерком, прислушалась к себе. Но в душе не ворохнулось ничего, кроме тревоги – не хватало, чтобы этот сладкоречивый хитроумный красавец испортил жизнь ее названой сестре! Да, злости на него больше не было, понятно, что ради брата старался, но все-таки – разве он подходит Кайсе?!

«Доброго вам дня или ночи, госпожа Кайса… – полетели тонкие строчки. Лестана читала и действительно не могла понять, чего же хочет Брангард. – …в этом году у нас дивный урожай яблок! Понятно, что с теми, которые привозят из Арзина, им не сравниться, но зато кидаться ими удобнее, они поменьше и гораздо крепче! – Лестана невольно улыбнулась, вчитываясь внимательнее. – Кстати, я забрал ваш выигрыш на ярмарке и собираюсь привезти его, как только смогу, вместе с другими вещами, которые вы у нас оставили. Лейв и Рогволд передают нижайший поклон и преисполнены восхищения, именно поэтому я честно признаюсь, что постараюсь держать их как можно дальше от вас, госпожа Кайса. Взамен обещаю таскать вашу корзину, как только вам это понадобится!..»

Строчки все летели и летели, складываясь в насмешливые легкие слова, рисующие картину ранней осени в Волчьем городе. Брангард писал о садах, где ветви ломаются под тяжестью яблок, о каких-то местных цветах, которые после дождя пахнут так, что порядочные Волки не могут пройти мимо, не чихнув, и о том, что рассветы разгораются все позже, а закаты – все раньше, и в Волчьем дворце пахнет свежим хлебом нового урожая, а зимой будут варить вино с медом и специями…

Лестана читала, и сердце ее щемило сладко и горько одновременно. Если бы Брангард так написал ей… Если бы для нее была эта осторожная и вместе с тем отчаянная надежда, сквозившая в строчках! Ни слова о красоте и достоинствах Кайсы, как писали бы другие! Ух, как бы Кайса его высмеяла за такое! Только спокойный и вместе с тем пронзительный рассказ о земле, которую младший сын вождя очень любил и пытался рассказать, как она прекрасна, девушке, которая ему очень нравилась.

Да, если бы Брангард писал так ей… Хорошо, что это было написано Кайсе, потому что Лестана хотела получить такое письмо совсем от другого Волка. Того, кто лучше владел кулаками и мечом, чем пером. Того, который мялся, не умея расточать похвалы, что легко слетели бы с губ любого из Котов, например. Того, который не говорил, а делал, не рассказывал, а защищал и заботился. Брангард не становился от этого хуже! Теперь Лестана верила, что Кайса не зря вздыхает, получив это письмо, написанное между строчек. Но ей самой были бы дороже две-три скупые строчки, написанные другой рукой. Да хоть одна! И там, наверное, было бы что-то вроде: «Подрался, победил, возвращаюсь…»

Она невольно улыбнулась, возвращая письмо Кайсе, и убежденно сказала:

– Он приедет. Точно приедет. А там уж ты сама решай.

– Как приедет, так и уедет, – буркнула Кайса. – Если совсем ничего не поможет, покажу ему своего зверя. Никто еще не выдержал! Спорим, даже твой Волк испугается?

Лестана представила Хольма, изумленно глядящего на Кайсу в зверином облике, и снова улыбнулась.

– А если нет? – уточнила она. – То есть если Брангард не испугается?

– Вот тогда и думать буду, – решительно сообщила Кайса.

* * *

Хольм неторопливо добрел до храма, чувствуя странную пустоту в душе и мыслях. Так бывает после особенно тяжелого боя, когда выложишься целиком, выжмешь досуха все силы, отдав их за победу. А еще иногда так бывало перед самим боем. Силы вроде бы все при тебе, но кажется, что еще шаг – и нога встретит пустоту, а не надежную землю, и ты окажешься где-то между небом и землей, между жизнью и смертью.

«Что висит между небом и землей? – вспомнил он совсем уж детскую загадку и сам себе ответил: – Конечно, Луна, что же еще. Вон она… Недавно встала! Круглобокая с одной стороны, с другой – лунные мыши отгрызли увесистый кусок…»

Он прислушался, но ничьих шагов не разобрал, только кузнечики старались напоследок, зная, что скоро начнет холодать. В Арзине лето длится дольше, но зима все равно вступит в свои права. Интересно, она здесь такая же морозная и снежная, как дома?

«Тебе этого не узнать, – напомнил он себе безжалостно. – Разве что пригласят погостить! Но это вряд ли. Никто не любит вспоминать тяжелые времена, а лекаря зовут в дом, когда надо вскрыть нарыв, после этого он не нужен. Рассимор обещал тебе награду, но вы оба понимаете, что это будет золото, оружие, какие-то редкости… В общем, совсем не то, что взял бы ты сам. А то, чего ты хочешь, наградой не взять, потому что желанная девушка – не вещь».

Он не стал входить в храм, а обошел его сбоку и увидел, что в одном месте ветви дикого винограда сплелись в подобие беседки с тремя ажурными стенами и крышей. Там, где беседка переходила в сад, лежал обломок белого мрамора размером с большой пень, и Хольм присел на него, вытянув ноги и любуясь красотой вокруг.

Вдали темнели деревья и высились дворцовые стены с черными и золотыми провалами окон. Хольм нашел взглядом башню Мираны, равнодушно посмотрел на окно, из которого прыгал, – отсюда высота казалась нестрашной. А может, и была такой. За последние дни у него сильно изменилось мнение о том, что действительно страшно.

Страшно – узнать, что у тебя в семье враг, способный ударить в спину. Страшно, когда дорогая тебе девушка плачет от боли и безнадежности, а ты бессилен помочь. Страшно, когда боишься предательства от родного брата, а потом не можешь доказать свою невиновность. Страшно, когда знаешь, что еще несколько дней, пара недель – и жизнь снова круто изменится, причем тебя никто не спросит, хочешь ли ты этого. А высокое окно или дерево… Этот страх можно пережить, если нужно.

«Ну и что я буду делать, когда все закончится? – спросил Хольм у равнодушного полукруга Луны над головой. – В Арзине меня никто не оставит даже простым дружинником, Рассимор понимает, что я не смирюсь с потерей Лестаны и могу натворить глупостей. Домой тоже не вернуться. Там Сигрун и Бран, который разорвется между нами. В другой клан я и сам теперь не поеду заключать брачный союз. Только не после Лестаны. Ну и что делать-то? В наемники податься? Мерзко… Еще я чужой кровью на жизнь не зарабатывал! А земли давно поделены между кланами, и свободные есть только далеко на Севере, где они никому не нужны, и в жарких степях, где тоже не выжить. Впрочем, если не убивать за деньги, как те же Росомахи, а наняться в купеческую охрану, то прожить можно… Смешно только, я – и купеческая охрана. Вот позор клану будет…»

Он передернул плечами и снова вдохнул ночной холод, напоенный запахами травы, листвы, каких-то мелких зверюшек… Наверное, надо было войти в храм – ну не зря же их строят! Жрицы говорят, что в храме легче дозваться до Луны или Матери рода, но Хольм в это не особо верил. Это как звать. Вон, Рудольв орет в бою так, что его наверняка и Луна слышит, не то что все вокруг на три полета стрелы. К Луне, конечно, обращаются не земным голосом плоти, а душевным, но и тут важно, кто и как зовет. Его, Хольма, Луна не услышала, когда дома он молился о справедливости!

«Ну и зачем ты тогда нужна? – подумал он с неожиданной злостью. – Только для того, чтобы светить по ночам? Чтобы отмерять время и раз в месяц устраивать праздник? Да еще, говорят, женщинам ты необходима для отсчета дней… ну и охотиться при твоем свете веселее и удобнее. Но поклоняться-то тебе за что?! Разве Лестана не просила тебя о милости, как и я в свое время?! Разве Рассимор не умолял покарать убийцу своего сына? Чем ты помогла маленькой Кайсе, от ужаса спрятавшейся в звериную шкурку? Может, жрицы вообще врут! Может, это не ты даешь нам зверя, а он с нами сам по себе, с рождения, как руки и ноги?! Сделай хоть что-нибудь, Луна! Я чтил тебя всю жизнь и никогда ничего не просил, потому что воину просить стыдно. Но сейчас мне действительно нужна помощь. Не для себя! А ты… ты молчишь! Лампа глупая!»

Голова закружилась от безмолвного вопля, который рвался из самых глубин сердца, и Хольм почувствовал, как рот наполняется соленым, – он случайно прикусил губу. Резко выдохнул, вставая…

– Ну ты и наглец, Волчонок, – негромко и очень мягко сказал позади него женский голос.

Холодея от ужаса, ледяной россыпью прокатившегося по спине, Хольм обернулся. Она стояла в трех шагах от него, не дальше. Самое обычное лицо, тонкое и словно лишенное возраста, венец из толстых кос, то ли серебряных, то ли седых – не понять. Белое одеяние жрицы, но ничем не расшитое и без единого украшения, а ноги – босые. Простая женщина, если бы… Если бы только стена храма не просвечивала отчетливо через ее плечо.

– Прости, госпожа… – выдохнул Хольм.

– За что? – подняла она тонкие брови. – Отказываешься от своих дерзких слов?

– Нет, – упрямо покачал головой Хольм. – Не отказываюсь. Мне нужна твоя помощь, но не для себя. Только я отчаялся ее получить!

– Думаешь, ты единственный, кто взывает ко мне помощи? – улыбнулась она блекло и грустно. – Каждый час и миг летят ко мне сотни молитв и просьб. Волки и Рыси, Бобры и Медведи, Росомахи и Лисы… Все вы мои дети, но даже одному ребенку мать не всегда может утолить его нужды, а вас – бесчисленное множество.

– Понятно, – кивнул Хольм. – Что ж, тогда благодарю за великую милость. Не сердись, что оторвал от дел. Мы как-нибудь сами.

– Наглец, – повторила женщина, от одного вида которой у Хольма замирало сердце и хотелось упасть и ползти к ее ногам на пузе, прижав уши и виляя хвостом. – А вам и придется все делать самим. Думаешь, почему я никогда не исполняю ваши молитвы? Да просто вы не знаете, о чем просить. Закон жизни и смерти таков, что каждый должен сам выбирать свою судьбу и идти выбранным путем. У тебя есть враг? Прости его или убей – это твое право. У тебя есть друг – защити его или предай, ни награды, ни наказания от меня не будет. Вы сами вольны в своей жизни и смерти, Волк.

– Тогда зачем это все?! – отчаянно выдохнул Хольм. – Зачем ты связала нас с Лестаной? Зачем назначила именно ее моей парой?!

– Да ни за чем, – утомленно вздохнула женщина. – Ну с чего вы взяли, что истинная пара – это обреченность? Это всего лишь возможность. Если ты видишь хвост оленя, мелькнувший в кустах, разве ты можешь съесть его прямо там? Оленя сначала нужно догнать, убить, освежевать… Истинность пары – это обещание, что вы будете счастливы, если все сделаете правильно. Но разве это неверно для любой другой пары, не истинной? Просто кому-то в этом мире достается на охоте олень, а кому-то заяц, и тот худой. Но оленя и завалить посложнее, верно?

– Так это… не награда? – осенило Хольма. – Истинная пара – это испытание?

Женщина усмехнулась бесцветными бледными губами, и Хольм ощутил глупую, но невозможно горькую детскую обиду. Словно ему только что сказали, что он не Волк, каким себя считал всю жизнь, а… крот! Слепой! И даже прозреть не сможет!

– Конечно, испытание, – согласилась Луна. – Как и все на свете. Каждое мгновение своей жизни вы делаете крошечный выбор, но иногда наступает особый миг, и тогда выбор способен увести вас по иной дороге, которую вы даже представить не можете. Впрочем, хватит слов. Ты дозвался меня, Волк, так что можешь попросить. Если бы ты знал, как тебе повезло! Нечасто возле храма столь древнего и святого, напоенного силой множества молитв… начинает орать такой шумный нахал и дуралей. Как тут не услышать? Так что проси. Но помни, я не исполняю желания, которые вы можете исполнить сами.

И она снова усмехнулась то ли глумливо, то ли всерьез.

– Попросить… – Холм лихорадочно замер, пытаясь осознать то, что только что услышал. – Но это что получается?! Я не могу попросить здоровья для Лестаны?!

– Не можешь, – равнодушно подтвердила Луна. – Исход этого желания зависит от ее молодости, силы и здоровья до этого, от искусства целителей, от желания самой Лестаны выздороветь, ну и от твоего желания ей помочь. Вот это все, перемешавшись, и определит победу или неудачу твоей возлюбленной Рыси.

– А… наказать Ивара?!

– У тебя что, рук и головы нету? – взметнулись тонкие белесые брови в издевательской гримасе. – Что ж, тогда пусть этим занимаются Рассимор, Арлис и прочие Коты.

– И с Мираной то же самое, так? – лихорадочно уточнил Хольм, получив в ответ едва заметный небрежный кивок. – И… ну понятно, про себя я и спрашивать не буду. Все сам, да? Лапами, зубами… тьфу – руками!

– Все сам, – повторила Луна. – Именно так. Я не выполняю желания ни хищников, ни добычи, потому что они просят о разном. Ты сразишься с Иваром, и победа достанется самому сильному, умному и удачливому. Что ж, если ты не знаешь, о чем просить…

Она поблекла, словно собираясь растаять в воздухе, и Хольм торопливо вскрикнул:

– Нет, погоди! Пожалуйста! Ладно, пусть это глупо… но… подари мне чудо! Чудо я точно сам устроить не могу.

– Что? – как-то очень по-человечески переспросила Луна. – Чудо?

– Ну да! – выдохнул Хольм. – Я понял, нельзя просить то, что мы можем сделать сами. Но я хочу подарить Лестане чудо! Настоящее! Чтобы она улыбалась, чтобы отдохнула от этого всего, чтобы… обрадовалась, понимаешь?! Я бы сам для этого что угодно сделал, но не знаю – как. Да и чудеса не по моей части!

Луна смотрела на него так странно, что Хольм решил: вот сейчас ка-а-а-к даст по ушам! Или по обнаглевшей морде! Но узкие бесцветные губы снова тронула улыбка.

– И какое же чудо ты хочешь, Волк?

– Не знаю, – честно признался Хольм. – Для себя – сразу придумал бы, но это же не мне. Такое, чтобы она точно обрадовалась! Ты же… ты же Луна! Тебе все про нас известно, если жрицы не врут!

– Ну ты и задал мне задачку, – с веселым удивлением сказала женщина, и ее лицо слегка прояснилось, даже посветлело и показалось моложе. – То, что ее порадует? А заплатить согласен? Даром в этом мире даже я ничего не даю.

– Да понял уже, – вздохнул Хольм. – Согласен. Только у меня нет ничего. Одна шкура – и та сейчас нужна не для себя. Может, я отработаю как-то? Потом? Честное слово!

Луна рассмеялась, звонким чистым смехом, про который говорят – «серебряный». И лицо ее стало еще моложе. «Ну да, – в полном ошеломлении подумал Хольм. – А что странного? Она каждые три десятка дней стареет и молодеет, природа у нее такая.

– Отработает он… – веселилась белобрысая девчонка едва ли не младше Лестаны. – Ой, не могу… Отработает! Зайцев наловишь или соболей на шубу? Ну, насмешил… За такое… да, за такое не жалко! Но заплатить тебе все равно придется. Давно возле первого арзинского храма не лилось крови, а уж добровольно отданной – и вовсе мало припомню. Угостишь эту землю, Волк?

Хольм провел по поясу рукой и досадливо поморщился – ножа так и нет. Точно как голый!

– Протяни руку, – сказала Луна, темнея лицом, словно на серебряный диск набежало облако. – Я возьму столько, сколько сам пожелаешь отдать, но и чудо будет тебе по мерке твоей щедрости.

Хольм протянул руку, сначала правую, потом поспешно поменял и закатал рукав на левой, свободной от обручальной ленты. Лунный свет, струившийся с неба и мягко обрисовывающий женскую фигуру, вдруг сгустился. Прародительница всех оборотней небрежно выхватила из него четкий острый луч, яркий, как начищенная сталь, и провела им, словно лезвием, по руке Хольма поперек.

«Хорошо, что не вдоль, – равнодушно подумал Хольм, глядя, как капает на землю темная в лунном свете кровь. – Легче рана закроется. Если, конечно, все выйдет хорошо…»

– Иди! – велела Луна. – Окропи землю влагой своей жизни и подумай о той, для кого попросил чуда. Знаю, что со словами у тебя не очень, но хоть головой поработай! Эти мне мужчины!

Молча повернувшись, Хольм шагнул на поляну, заросшую мягкой низкой травой. Знакомой какой-то… Потянул носом легкий аромат, вспомнив, как дома заваривали для питья листья с этим запахом. Земляника! Запах Лестаны, его Рыси! Это она пахнет земляникой, родниковой водой, лесным мхом и счастьем…

Сложенная ковшиком ладонь, куда стекала струйка крови, наполнилась, и Хольм, размахнувшись, плеснул перед собой. Капли крови разлетелись в траву, невидимые ночью. Он стиснул кулак и поработал им, чтобы кровь бежала быстрее – а чего тянуть? И снова вылил ее в траву. А потом еще, и еще… В глазах уже темнело, когда рядом раздался тот же серебряный голос:

– Ну хватит, хватит. Щедрость тоже бывает глупой. Не пожадничал, признаю. Будет тебе твое чудо. Приходи сюда на рассвете со своей Рысью.

– А… какое? – жадно спросил Хольм, быстро обернувшись, но женщины в белом уже не увидел, только светлое призрачное пятно упавшего через прореху в тучке лунного света.

– Настоящее! – прорезалось в ее голосе раздражение. – На которое время нужно. Поэтому на рассвете! Брысь отсюда, нахал! Совсем своей богине не доверяешь! И учти, милость моя дается только один раз! Как я и говорила, все остальное придется делать самому. Лапками!

К раздражению добавилось ехидство, и голос окончательно смолк.

– Благодарю! – запоздало крикнул Хольм и побрел в сторону дворца, размышляя, сможет ли залезть в окно.

На рассвете, значит? Ну что ж, просыпаться на рассвете ему не впервой!

Дойдя до нужного окна, Хольм подпрыгнул, не без труда подтянулся, влез в него и отдышался. Хотелось глупо улыбаться от простого понимания, что окно осталось открытым. Может, конечно, по неосторожности, но тогда его закрыла бы Кайса, а оно – вот оно! Ждало его…

Превращаться сил не было, и он завалился в кресло как был, одетым, прикрыв глаза и велев себе проснуться на рассвете, не раньше и не позже.

* * *

Лестана открыла глаза и поняла, что ее куда-то несут. Осторожно, медленно, стараясь не разбудить… Сердце тревожно застучало, и она дернулась, но сразу услышала торопливый знакомый голос:

– Тихо! Это я! Все хорошо.

– Что случилось? – прошептала Лестана, открывая глаза.

Мелькнула занавеска ее спальни, потом в лицо ударил холодный воздух, и Волк, что нес ее, прижимая к себе, виновато сказал:

– Потерпи немного, пожалуйста. Сейчас придем, и я тебя в плащ закутаю. Здесь недалеко.

– Да что случилось? – повторила Лестана, пытаясь заглянуть ему в лицо.

Пожар во дворце?! Медведи напали?! Ивар с Мираной подняли бунт?!

Но Хольм был подозрительно спокоен, а дворец крепко спал, если судить по тишине. Лестана завертела головой, пытаясь понять хоть что-нибудь, вытянула шею… Ничего! Обычный сад, знакомый ей каждым деревцем, кустом и веткой. Здесь не сажали розы и прочие роскошные ароматные цветы, как на площади перед дворцом, по обычаю сад сохранялся как можно более диким, только траву скашивали, чтобы было удобнее ходить. Платье Лестаны мгновенно стало влажным из-за росы, что лежала на каждом листе и травинке, пропитывала воздух и обволакивала все вокруг.

– Я все расскажу, – пообещал Хольм. – То есть покажу. Ничего страшного, ты только не волнуйся!

Голос у него все-таки был странный, неуверенный, словно Волк сам не до конца верил в то, что говорил. Но Лестана все равно успокоилась ровно до того момента, как поняла, что одета только в рубашку, а несет ее, прижав к широкой груди, чужой мужчина!

То есть не совсем чужой, конечно, а законный супруг, но… это же не настоящий брак! С другой стороны, Хольм с самой первой ночи ведет себя именно как муж. Заботится, оберегает… У них только в постели ничего нет – и Лестана покраснела, подумав, что если бы могло быть, брак стал бы совсем настоящим. Но можно ли тогда считать Хольма ее мужем прямо сейчас? Или дело все-таки в намерениях? Они заключили союз перед алтарем не слишком честно, собираясь его расторгнуть… Ох, голова кругом идет! И куда он ее все-таки тащит?!

Стены храма выросли впереди неожиданно, и Лестана едва не ахнула, закусив губу. В голову немедленно полезло всякое: вдруг Хольм решил разорвать их договор?! Так очень редко, но все-таки бывает. Нужно вернуться к алтарю и разбить брачные браслеты в присутствии свидетелей, назвав причину расторжения брака… Но почему?!

Волк прошел мимо входа в храм, завернул за него и вышел на любимую поляну Лестаны. Не сбавляя шага, ухитрился скинуть с плеча плащ, который нес, освободил одну руку и расстелил плащ по мраморной глыбе, а потом посадил Лестану на него и закутал теплыми полами. Она ахнула от неожиданности, но с глыбы не упала, только вцепилась в руку Хольма, чтобы удержать равновесие.

– Смотри! – сказал Волк то ли виновато, то ли смущенно.

Из-за высоких деревьев у дальней границы сада всходило солнце, заливая его дивным розово-золотым светом. Каждый листик и травинка, покрытые росой, вспыхнули так, словно были усыпаны драгоценными камнями. Бескрайнее небо переливалось голубыми, бирюзовыми, сиреневыми тонами, только от солнца распространялся теплый ореол, и мир в этом перламутровом блеске был так прекрасен, что Лестана затаила дыхание. А потом снова глянула на траву и едва не закричала от восторга и неожиданности.

Земляника! Алая и багряная, крупная, блестящая! Каждая ягодка – на подбор! Ее любимая земляника, которую никто не смел тронуть на этой полянке, которой она делилась только с матушкой и Кайсой, да и то они смеялись и оставляли ей любимое лакомство, зная, что Лестана ждет его каждый год с нетерпением. Но… как?!

Она ведь отошла в самом начале лета! Лестана собственными руками собрала здесь каждую ягодку, заглянула под каждый листик… Да и земляника в этом году была не очень удачная, мелковата и особенной сладости не набрала. Только и удовольствия, что душистая. И все равно Лестана могла есть ее горстями, но только ту, что собирала сама. Принесенная слугами – совсем не то…

– Ты посиди, а тебе соберу! – тем же напряженным голосом сказал Хольм. – Сможешь?

Она кивнула и крепко взялась ладонью за край мраморной глыбы. Действительно, самой дотянуться до ягод не получится, но если их наберет Волк, то… это почти как если бы она сама собирала!

Сделав пару шагов вперед, Хольм принялся быстро обирать кустики, где уже и листья слегка пожухли, но ягоды краснели, нарушая все законы круговорота года. Лестана точно знала, что здесь уже два с лишним месяца никакой земляники нет и быть не может! Но вот же она!

Набрав первую горсточку, Волк вернулся, и Лестана протянула ему свободную ладонь. Однако не рассчитала – его ладони оказались гораздо вместительнее, и лишняя земляника посыпалась на мрамор и колени, укрытые плащом. Вскрикнув, Лестана принялась хватать ее обеими руками, забыв, что надо держаться! И опомнилась только, почувствовав, как Хольм придерживает ее за плечо. Совсем чуть-чуть, просто не давая потерять равновесие.

– Спасибо! – прошептала Лестана, еще сильнее краснея. – Я могу сидеть, правда…

– Ну и хорошо, – обыденно сказал Волк и опустился перед ней на колени.

Собрал чистые крупные ягоды и снова высыпал их, только теперь прямо на мрамор рядом с Лестаной. Сказал, вздохнув:

– Дурак я, надо было с собой хоть миску взять или корзинку какую-то. Ты ешь, а то домой ее нести не в чем. Да и вкуснее прямо с куста.

Лестана завороженно высыпала ягоды из ладони в рот, и сладкий душистый сок брызнул на язык. На миг она прищурилась от полного счастья, а потом открыла глаза и умоляюще посмотрела на Хольма.

– Вкусно как… – прошептала, еще не веря в случившуюся вдруг сказку.

– Это хорошо! – с непонятным облегчением выдохнул Волк и отправился снова собирать землянику.

К мраморной глыбе он возвращался еще два раза, каждый – с полными горстями. Высыпал ягоды Лестане в ладони, сколько помещалось, а остальное – горкой рядом с ней. И пока набирал новые, она бросала принесенные земляничины в рот, пока не спохватилась:

– А ты?! Хоть попробуй!

– Что я, земляники никогда не ел? – улыбнулся Хольм уже виденной ею улыбкой, от которой сердце снова застучало, но не тревожно, а сладко и томно. – Это тебе. Считай, что мой подарок.

– На день рождения? – тоже улыбнулась Лестана, слыша, как в разных уголках сада начинают петь птицы, которые до этого молчали.

– Нет, – подумав, отозвался Хольм. – Это просто так. Может, на день рождения я тебе что-то другое подарю, а может – и не смогу. Зачем ждать какого-то дня, чтобы сделать подарок? Их надо делать всегда, как только получается.

Он собрал последние ягоды с особенно большого куста, самые крупные, подошел и высыпал их Лестане в ладони. А потом сказал, задумчиво окинув ее взглядом:

– Не нравится мне, что ты на камне сидишь. Говорят, это женщинам нехорошо, а плащ тонкий. Ну-ка…

И снова подхватил ее на руки, так что Лестана едва не взвизгнула, но удержалась и даже землянику не рассыпала. Только зажмурилась снова на миг, а когда открыла глаза, оказалось, что на камне теперь сидит Волк, а она – у него на коленях, плотно закутанная в плащ, только руки, полные ягод, торчат из складок.

– Вот так лучше, – тем же спокойным ровным голосом сказал Хольм, и Лестана поняла, что он и правда не видит в этом ничего особенного.

А раз так, то чего ей стесняться?! Она ведь не голая! Да и нет поблизости никого… И это, между прочим, ее муж, пусть об этом никто и не знает!

Она развернулась боком, устраиваясь удобнее, и вдруг увидела то, что раньше не замечала. На рукаве светлой рубашки Хольма немного выше левого запястья проступило темно-красное пятно. Сок земляники? Нет, оттенок другой…

– Что у тебя с рукой?

Она попыталась присмотреться, но Волк одернул рукав и прикрыл его складками плаща, небрежно пояснив:

– Да пустяки, за гвоздь зацепился, наверное, когда в окно лазил.

– Сильно поранился?

– Совсем чуть-чуть, – улыбнулся он, судя по голосу. – Рубашке больше досталось, а у меня уже все зажило. Я же Волк! На мне все заживает – куда там собакам…

– Все равно потом Аренее надо показать, – виновато вздохнула Лестана. – На всякий случай. А ты еще меня нес… Хольм, ты так ни одной ягоды и не съел! А земляника вкусная – никогда такой не ела! На!

Она протянула сложенные ладони, ожидая, что Волк возьмет из них ягоды. Он и взял – наклонился и подхватил одну ягоду губами, заодно коснувшись ими запястья Лестаны. Поднял черноволосую растрепанную голову и улыбнулся.

– Вкусная, да.

Непонятное облегчение снова прозвучало в его голосе, как будто Хольм и сам не ожидал, что ягоды будут сладкими.

– Как ты это устроил? – снова почему-то шепотом спросила Лестана. – Ну как?! Откуда здесь опять земляника?! Никогда она второй урожай за лето не давала, так просто не бывает! Если это мой подарок… то я хочу знать, как ты его сделал?!

– Не скажу, – ухмыльнулся Волк. – Хотя… дашь еще одну ягоду?

– Хоть все бери! – вспыхнула Лестана. – Вот!

– Не-е-е-е… – протянул этот хитрый нахальный Волчара, которого она недооценивала. – Мне одну!

И снова выхватил губами земляничину, не упустив случая поцеловать Лестане руку. Да еще не просто коснулся, а скользнул губами по запястью, почти коснувшись ими собственного бывшего шнурка, что теперь носила Лестана.

– Ну?! – нетерпеливо выдохнула Лестана. – Как?

– Третью! – потребовал обнаглевший Волк. – Честное слово, тогда скажу.

– Ладно, – уступила Лестана. – Но ты обещал!

– Ага, – подтвердил Волк и принялся вдумчиво выбирать ягоду в ее ладонях.

Медленно! Касаясь губами то одной земляничины, то другой… И, конечно, чистой случайностью было, что при этом он то и дело целовал пальцы, запястья, ладони… Щеки Лестаны горели румянцем уже давно, а теперь и вовсе запылали. Жар покатился вниз, наполняя все тело, расходясь по нему сладкой волной, пока не остановился внизу живота, заставив Лестану замереть в истоме.

– Хольм… – выдохнула она предательски сбившимся голосом.

– М-м-м? Ах да… – Волк поднял на нее пьяные, совершенно шальные глаза, синие, как сегодняшнее небо, и такие же яркие. – Очень просто! Я Луну попросил! И она за одну ночь вырастила землянику… Лестана, а ты знаешь, что сама ею пахнешь? Сладко…

Он потянул носом, а потом потянулся весь, пытаясь уткнуться лицом ей то ли в шею, то ли в макушку.

– Дурак! – Сжав ладони с последними земляничинами, Лестана соскочила у него с коленей. – Ты обещал честно ответить! И вовсе я ничем… таким… не пахну… ой…

Волк смотрел на нее широко раскрытыми глазами, в которых плескался восторг и такое счастье, что Лестане тут же стало совестно. Ну за что она ему нагрубила? Но… Ой! Ой-ой-ой!

– Ты стоишь, – с той же счастливо шалой улыбкой пробормотал Хольм. – Лестана, ты стоишь!

– Ага… – ошеломленно согласилась Лестана. – Стою… Как это?

– Чудом! – заорал Хольм и, подхватив ее на руки, закружил, прижимая к себе. – Самым обыкновенным! Настоящим! Спасибо-о-о-о-о! – заголосил он куда-то в небо, а потом все-таки уткнулся лицом в волосы Лестаны и невнятно проговорил:

– Ну вот, а ты боялась. Сколько там до конца срока? Успеешь… Теперь точно успеешь.

– Успею… – повторила Лестана одними губами и посмотрела на свои руки с ужасом.

Впрочем, тут же сообразила – это просто сок земляники. Вот рубашку Хольма жалко, теперь сплошные пятна. И непонятно даже, что сказать… Что тут вообще можно сказать, если они оба теперь знают – это их первое и последнее такое утро. Ноги покалывало, словно Лестана их отсидела, но она чувствовала, что может пойти куда угодно хоть сейчас. И это значит, что больше нет необходимости в ритуале! Нет необходимости в Хольме…

– Пусти меня… – попросила она, едва сдерживая слезы. – Я хочу встать…

Он с невероятной бережностью опустил ее на землю, придержал за плечи и, лишь убедившись, что Лестана стоит уверенно, сделал шаг назад.

Она посмотрела в синие глаза, растерянные и тоже внезапно несчастные. Губы Волка были испачканы земляничным соком… Лестана качнулась вперед, вскинула руки, неумело обнимая его за шею, и прижалась губами к его губам. Земляника… а потом то же самое, что она почувствовала, когда увидела рассвет и осыпанную росой листву, только во много раз полнее, ярче, горячей!

Хольм поймал ее в объятия, прижал к себе, и Лестана утонула в его руках, его запахе, дыхании, нежности и требовательности его губ… Голова закружилась, и из последних остатков рассудка она качнулась назад, вырываясь. Хольм отпустил ее, только посмотрел так, словно она вырвала ему сердце, и хрипло позвал:

– Леста…

– Никогда… – прошептала Лестана, глядя ему в глаза. – Больше никогда, слышишь? Не надо! – вскрикнула она и, отвернувшись, пошла к дворцовой стене, неуверенно ступая непослушными еще ногами.

Хольм молча догнал ее, молча сунул ей локоть, и Лестана оперлась на него, с мучительной остротой сожалея, что больше никогда он не подхватит ее на руки легко и спокойно, не отнесет… куда угодно! Им нельзя, нельзя этого! Или… у нее просто не хватит сил отпустить его. Может, все было бы иначе, если бы он любил ее, а не просто чувствовал себя обязанным помочь. Но она ждала его признания, почти выпрашивала, а он молчал! И молчит до сих пор! Значит, чудо закончилось. Земляничная рассветная сказка, тайну которой она так никогда и не узнает. Сладкая, но обернувшаяся самой большой горечью в ее жизни.

Они дошли до окна ее спальни, и Лестана увидела, что под стеной один на один поставлены несколько камней, образуя устойчивую лесенку. Вот как он спускался с ней на руках, значит. Предусмотрительный… Заботливый…

Придерживая подол рубашки и уже не думая ни о каких приличиях, она забралась в окно, перелезла в спальню и нырнула в постель. Едва не расплакалась, вспомнив, что так ни разу не позвала Хольма в кровать. А ведь Кайса ее предупреждала! Дура высокомерная! Теперь он навсегда запомнит, как проводил все ночи у нее на коврике перед дверью!

Боль стыда терзала изнутри, и Лестана приподнялась, чтобы позвать, извиниться, сказать хоть что-нибудь…

Волк влез в окно, аккуратно повесил на кресло влажный от росы плащ, оглядел рубашку, испачканную земляникой, но будто в кровавых пятнах, и снова снял плащ, набросив его на плечи и запахнув так, чтобы прикрыть следы от ягод.

– Сладких снов… – сказал, не глядя на Лестану, и вышел, прикрыв за собой дверь.

Лестана уткнулась в подушку и затряслась в беззвучных рыданиях, все еще чувствуя на губах вкус его губ и земляники. Самый чудесный подарок в ее жизни! Выздоровление! Свобода! Разве не этого она хотела?! Почему же так горько?