Глава 14. Наказание

На этом можно было встать и уйти. Но девушка будто примерзла к сиденью, лишенная воли и сил. Грудная клетка вздымалась тяжело, воздух с трудом достигал легких. Звуки пропали, остался только шум в ушах и какой-то назойливый звон. Слушание шло своим чередом, передавались по кругу бумаги, вещал Рэйне, спорил конклав. А она все смотрела на Эркхарта. И он смотрел на нее. Смотрел, будто извиняясь, что разочаровал. Или ей это лишь казалось? Ведь если все это правда – а это правда, он сам признал – то она совершенно не разбирается в людях. И тот, кто сейчас стоит в центре зала с отсутствующим взглядом – истинное чудовище. Человек, пожелавший возвыситься над другими, потеснить даже богов. Какое самомнение для этого нужно иметь, как мало ценить чужие жизни…

Неожиданно все вокруг встали. У Ингрид закружилась голова. Девушку подхватила под локоть жесткая рука свекра и тоже заставила подняться. Говорил уже не Рэйне, а кто-то еще из епископов – седой старик с сиплым и надтреснутым голосом. Речь его звучала негромко, но отчего-то пробилась сквозь звенящий шум в голове Ингрид:

- … будет наказан путем стирания светлых знаков. Разумеется, печать епископа мы убрать не в силах, но до истечения срока служения осталось меньше суток. Завтра конклав соберется повторно и выберет нового епископа Доверия. При постановке новой печати прежняя, разумеется, исчезнет. Таким образом, на теле виновного останутся только темные знаки. Стереть их мы не можем, да и не должны. Так пусть боги тьмы сами разберутся с дерзнувшим претендовать на их трон. Решение конклава окончательное и обжалованию не подлежит. Эвелий, приступайте.

К груди Эркхарта поднесли небольшую каменную полусферу. Ее почтительно придерживали служители церкви в бархатных перчатках. Они стали совершать ею спиральные движения, начав от печати епископа. Ничего сверхъестественного не произошло, когда камень коснулся испещренной рисунками кожи, только Эркхарт вздрогнул – видимо, от холода или неожиданности. Но там, где прошелся странный артефакт, больше не было светлых линий, только красноватая, будто воспаленная кожа. Лицо Эркхарта дрогнуло, когда стерлась первая печать. Из горла вылетел короткий хрип. После исчезновения второй печати он дернул плечами. Кто-то из служащих Управления снял заклинание с его запястий, придя к выводу, что это уже лишнее. Эркхарт не пытался защищаться или применять магию – ему явно было не до того. На последней печати он сполз на пол, никем не придерживаемый, и сжался в комок на холодном мраморе пола, беззвучно скребя по нему ногтями и рывками хватая воздух.

Ингрид вся напряглась. Ей хотелось броситься вперед, прикрыть собой обнаженную спину Эркхарта и закричать. Закричать вместо него, потому что из оскаленного в гримасе страдания рта не доносилось ни звука. Шеф только корчился и сучил ногами.

Слушание закончилось. Конклав произнес еще какие-то официальные речи, а затем людская масса зашевелилась и потянулась к выходу. Многие останавливались посмотреть на преступника, некоторые пятились или оглядывались через плечо, но все старались держаться от него на расстоянии. Даже Рэйне ушел, не бросив на бывшего друга и прощального взгляда, будто тот больше не существовал. Только невидимый для окружающих Шер подошел ближе и присел подле него на корточки.

- Идемте, Ингрид, - холодный голос свекра не сулил ничего хорошего.

- Нет, - ответила девушка, сама не зная, зачем.

- Вы и так наделали слишком много ошибок, - угрожающе прошептал граф Эссен, больно сжав ее плечо. – На выход, дорогуша. Нам предстоит долгий разговор.

- Оставьте меня, - Ингрид с силой дернула руку. – Какая теперь разница?

- Я исключу вас из семьи, - предупредил граф.

Девушку прошиб холодный пот. Она всегда была послушной и правильной. Никому не желала зла, заботилась и помогала. И это ее награда? Быть брошенной, обманутой, оклеветанной, изгнанной. Почему служителей тьмы их боги всячески балуют и награждают, а тех, кто идет дорогой света, не ждет ничего, кроме бесконечных испытаний? Зачем мучиться, если справедливости нет и никогда не будет?

- Ингрид! – граф повысил голос, перейдя на змеиное шипение.

Девушка посмотрела на него пустыми глазами. Что-то в ней сломалось, и больше не было страшно. Теперь никто не диктовал, как правильно и где границы дозволенного. Моральный облик, мнение окружающих, статус и престиж, о которых так пеклись Эссены - все это стало неважно. Черное с белым перемешалось в сплошную серую кашу, и Ингрид словно физически почувствовала, что Пути, которому она следовала, больше нет. Мир был бесконечен, но пуст и холоден. Ей больше некуда было идти.

- Оставьте меня, - спокойным голосом повторила девушка, чувствуя, как расслабляются напряженные мышцы вместе с осознанием того, что она больше ничего не должна и никому не нужна.

И граф ушел вместе с последними священниками, оживленно обсуждающими неслыханное событие. В зале остались только Ингрид, Шер и пребывающий в предобморочном состоянии Эркхарт.

Подобрав платье, девушка медленно выбралась из ряда и пошла вниз по широким и плоским ступеням. Стук каблуков неприятно дробился и отдавался гулким эхом в пустом и слишком большом зале. Ее влекло темное тело на мраморном полу – вздрагивающее и бессмысленно подергивающееся, как в предсмертных конвульсиях, но определенно еще боровшееся и на что-то надеявшееся. Наверное, ей не стоило подходить. Наверное, нужно было сделать вид, что она возмущена и порицает. Уйти вместе со всеми. Да что там – впереди всех! Бежать, кричать, плакать, убеждать всех и каждого, что ее обманули, оклеветали, использовали. Но на самом деле в голове Ингрид не было ни единой мысли. Только желание подойди ближе и удостовериться, что все это правда и не снится ей.

- Закономерный итог, - сказал Шер, когда она поравнялась с ним и остановилась в паре шагов от Эркхарта. – А ведь я предупреждал…

- Зачем? – спросила Ингрид, замерев в некоем ступоре. Вопрос прозвучал странно, но Шеридан понял и усмехнулся, одновременно отсалютовав ее сообразительности.

- А вы умны: сразу меня раскусили, - хмыкнул он, нисколько не таясь. – Все просто. Я с самого начала знал, чем он занимается - все-таки, мы с детства дружили и привыкли доверять друг другу. Поначалу я его отговаривал. Потом пугал. Потом мешал и путал, не давая правильно расшифровать текст. Когда Эрик, наконец, попробовал закончить обряд, ничего не получилось: он попутал чистые души с невинными святошами. Тогда он расстроился, и я было поверил, что на этом все закончится. Но мой друг всегда был упорен. Я бы даже сказал упрям. Он пробовал снова и снова, подбирая все более чистых девиц из семинарии, где когда-то работал, и трактуя текст так и эдак. Эрик подошел слишком близко к разгадке тайны обряда. Я не собирался его убивать, честное слово. В конце концов, он мой давний друг. Но, видите ли, в этом мире я – выше всех.

Ингрид будто в забытье повернула к нему голову.

- Приятно познакомиться: я – единственный слуга Ее Величества Гордыни, - Шер отвесил шутовской поклон и даже расстегнул ворот рубашки, чтобы продемонстрировать край темной печати. – Вы, наверное, удивлены: мол, как это, епископ Гордыни – и такой неприметный?

Ингрид бездумно пожала плечами. В последнее время с ней произошло так много странного, что епископ тьмы, нахваливающий свои достижения над телом бывшего друга и ее падшего идеала, уже не казался чем-то необычным.

- Все дело в том, что истинные хозяева мира всегда скрыты в тени, - поучительно сказал Шеридан. – А всякие там короли и королевы хоть и не всегда пешки, но просто люди, чьи судьбы решают такие, как я. Здорово, правда?

- Что с ним? – Ингрид снова перевела взгляд на Эркхарта, погрузившегося в краткое забытье.

- Ерунда, - отмахнулся Шер. – Темные боги делят его тело, вот и все. Светлые-то больше им не помеха. Ну, почти. Он теперь в своем роде уникальный экземпляр: практически архиепископ тьмы. Знаешь, почему у тьмы нет и не может быть архиепископа, а только епископы с одной-единственной печатью одержимого, да и те появляются раз в столетие, не чаще? Да просто темные боги не могут делить одно тело на всех. Они попросту неспособны ужиться и неминуемо растерзают любого отважившегося на подобную глупость в попытках добиться единоличного контроля над ним. Это светлые вечно уступают друг другу тропинку, кидаясь первыми только в бой. Ты только посмотри, как Доверие борется за своего нерадивого епископа! Но как только последняя светлая печать угаснет, Эркхарт станет архиепископом тьмы и получит сполна. И вряд ли проживет больше суток. Скорее, не протянет и часа.

Шер носком ноги чуть подтолкнул лежавшего на боку шефа, чтобы тот перевернулся на спину. Вблизи было заметно, что печати пульсируют и как будто все время движутся, в то же время оставаясь на своих местах. Пустующие участки, оставшиеся от стирания печатей, уже заполнились черными сполохами пламени, жар от которого Ингрид чувствовала даже с такого расстояния.

- Попрощайтесь с ним, - предложил Шер. – Вы ведь испытывали к нему какие-то чувства, я прав? Неужто не скажете и пары слов на прощание?

- Он еще жив, - напомнила девушка, подбирая валяющуюся рядом рубашку и накрывая ею грудь Эркхарта, чтобы не видеть непотребных знаков.

- Не советую, - Шер ухватил ее за руку. – Ни задерживаться здесь, ни трогать его, ни, тем более, помогать. О вас и так уже пошла дурная слава.

- Вашими стараниями, - огрызнулась Ингрид, выдергивая руку.

- Признаю: я не слишком щепетилен в отношении с женщинами, - обезоруживающе улыбнулся Шер. – Впрочем, если мне нравится какая-то девица, я готов прилагать усилия к тому, чтобы обеспечить даму всем необходимым. Кстати, о необходимом: мое заклинание отвода глаз неплохо распространяется и на двоих. Будет очень полезно, когда будем выходить. Вы ведь понимаете, что ближайшее время вам лучше никому не попадаться на глаза?

Ингрид не ответила. Ей показалось, что шеф на время пришел в себя и даже попытался сфокусировать на ней свой взгляд. Она присела и вгляделась в его лицо.

- Да и в ОППЛе вам теперь нечего делать, - продолжил Шер, стряхивая приставшую к воротнику пушинку. – Будут еще расследования, проверки. Лауде – хорошие ребята, но им сейчас не до вас. Так что могу предложить свою помощь. У меня есть чудесный домик в северном княжестве. Да, конечно, гномы – не самая приятная компания, и суккубов там многовато. Но так ведь даже лучше, верно? Поживете, наконец, как нормальная женщина: в довольстве, окруженная заботой слуг, подарками и вниманием. А то украшений не имеете, пахнете, как саквояж целителя, платье драное: вон, куска оборки не хватает, будто кто откусил. Да и все ваши шелковые чулки, насколько мне известно, нынче красуются над кроватью старины Юхры. О выездах в свет и говорить нечего. Вы заслуживаете большего. Неужели вам никогда не хотелось плюнуть на всю эту праведность и потребовать у жизни то, чего вы недополучили за эти годы?

- Может, отвезти его в ОППЛь? – словно не слыша, пробормотала Ингрид и тронула тыльной стороной ладони горячий лоб шефа. Тот глухо застонал.

- Чтобы вас окончательно записали в его сообщники? – фыркнул Шер. – Бросьте, Ингрид. Идемте со мной. Я помогу вам выбраться из этого болота.

Он подхватил ее под локоть и сильно потянул, заставив встать.

- Оставьте меня! – возмутилась Ингрид, снова выдергивая руку и отталкивая его.

- Ну-ну, - Шеридан улыбнулся и поднял руки, будто бы сдаваясь. – Какая дикая, надо же. А так и не скажешь. С виду – сама простота. Но так даже лучше. Люблю темпераментных.

- Пошел вон! – прорычала девушка, сжимая кулаки.

- Ты все еще плохо понимаешь свое положение, - усмехнулся он, глядя на ее искреннюю, но смешную ярость. – Завтра каждая собака в городе будет знать, за кем ты так послушно таскалась, выполняя приказы. Ты будешь даже не слугой тьмы, а жалкой подстилкой зазнавшегося и падшего епископа. А уж какие домыслы будут по поводу вас двоих… Идем со мной, пока не поздно. Переждешь бурю, а там начнешь новую жизнь: богатую, свободную, интересную. Не забесплатно, конечно. Я тебе не муж, чтоб долг справлять с бревном. Придется потрудиться…

Звук крепкой пощечины разлетелся по залу многократным эхом.

- Сильно, - ошарашенно заметил Шер, двигая челюстью, как будто девушка могла ее повредить. – Ну, что ж, дело твое, настаивать не буду. Если вдруг передумаешь – до вечера жду в поместье Клебль, что на улице Дикой розы. А завтра – уж прости – уеду подальше от ОППЛя, чтоб не доставали допросами. Видишь ли, я тоже начинаю новую жизнь: мне предстоит возглавить церковь моей госпожи. Приятного вечера, леди Эссен! И ради всех богов, оставьте вы этого несчастного! Это уже не человек, а медленно протухающая тушка.

Шер, как ни в чем не бывало, отсалютовал ей, сунул руки в карманы брюк и, насвистывая, пошел к выходу из зала.

Ингрид проводила наглеца возмущенным взглядом. Внутри у нее все кипело, и от недавней опустошенности не осталось и следа. Как он мог предложить ей подобное? Даже будь Шер тысячу раз святым, она бы не согласилась вот так продаться. Да, она обносилась. Да, она неудачница. Да, теперь ее отринет высшее общество. Но ее вера осталась неизменной.

Девушка прислушалась к своим ощущениям и с удивлением поняла, что это правда. Боги не покинули ее: они никогда и не были рядом. Она сама себе выбирала путь света. Сама училась не быть рабом вещей и чужого мнения. Сама решала, куда идти и чем заниматься. И сейчас внутренний голос настойчиво подсказывал ей, что нужно делать. Ведь даже в самом страшном человеке есть живая душа. И сейчас она нуждается хотя бы в утешении.

- Я отвезу вас в ОППЛь, - сказала Ингрид шефу, закидывая себе на плечо его безвольную руку. – Там Тео и Лёкинель, они помогут.

Особой уверенности в этом у нее не было, только надежда. В конце концов, даже если причина недуга кроется в душе, страдает-то тело. А на тело действуют отвары, заговоры. И есть еще ментальная магия Больных душ мастера. Если нельзя обмануть смерть, можно хотя бы облегчить боль. А если совсем ничего нельзя сделать, то… смерть можно и поторопить, не дожидаясь, пока погаснет последняя светлая печать.

- Ну, помогите же мне, Эркхарт, - пропыхтела Ингрид, с трудом отрывая тело шефа от мрамора пола. Доблесть сестер милосердия, помогающим раненым выбраться с поля боя, резко взлетела в ее списке почитаемых достоинств до недосягаемых высот. Каким же тяжелым может быть человеческое тело!

Почувствовав настойчивые попытки его поднять и расслышав просьбу девушки сквозь дымку полузабытья, шеф все-таки попытался взять контроль над своим раздираемым семеркой темных богов телом. Он ухватился за Ингрид мелко дрожащими руками, повис, кое-как пытаясь подняться. Наконец, они вместе обрели относительное равновесие и двинулись к выходу. Каждая ступенька была сравнима с высочайшей горой, и, преодолевая их, Ингрид представляла, как было бы здорово, если б после каждого подъема позади оставался бы один из богов тьмы со своей черной печатью. Но, с другой стороны, выздоровей Эркхарт подобным образом, как бы ей было находиться рядом с ним? Пожалеть страдающего было не так уж и сложно. Можно даже понять и простить со временем. А попробуй-ка принять шефа прежним – здоровым и сильным – зная, кто он и что делал.

Ингрид физически ощутила, что тащит на себе само воплощение тьмы. Сосуд, полный темных богов, которые прямо сейчас терзают жалкую человеческую душу и делят ее на куски. Какое жестокое наказание. Уж лучше б они его казнили.

В холле были люди – немного, человек десять священников и еще не убравшихся восвояси служителей Управления. При их появлении они подались в стороны, будто двое медленно бредущих людей умирали от чумы. Эркхарт то находил в себе силы сделать десяток-другой шагов, то вновь проваливался в небытие, невыносимым грузом повисая на Ингрид и заставляя ее молиться, чтобы они оба не упали тут на потеху зевакам. Но, к счастью, до выхода они добрались без происшествий. Только разок Ингрид оступилась, запнувшись на лестнице и едва не спустив себя и шефа кувырком вниз.

- До «Тамариного берега», - сказала она ближайшему извозчику, пригнавшему поживиться на общественном мероприятии.

- Чур меня! – отшатнулся мужик, глядя на месиво черных печатей: натянуть на шефа рубашку Ингрид так и не смогла. – Не повезу! Слыхал уже.

- Сотня! – напрямую заявила Ингрид, вдесятеро завышая сумму за подобную дорогу.

- Девушка, да вы поймите, - замялся извозчик. – Ко мне ж потом никто не сядет…

- Тысяча, - не дрогнув, сказала Ингрид, обрывая с пояса кошель с деньгами, что дал ей Лауде-старший. – И еще пара сотен, если поможешь его затащить.

По лицу извозчика пробежала волна сомнения. Ингрид практически услышала, как в его голове шепчутся темные боги. Жадность победила.

Вжав голову в плечи, мужик кое-как свалил ослабшего Эркхарта на сиденье, вскочил на козлы и хлестнул лошадей, срывая бричку с места. Ингрид, еще не успевшая занять свое место, повалилась на шефа, бранясь на торопыгу.

Зеваки, которых уже много собралось на площади перед собором, быстро остались позади. Потянулись темные и безлюдные закоулки столицы: извозчик выбрал кружной путь, чтобы встретить поменьше знакомых. Ингрид это было только на руку. Она потянула сложенную гармошкой кожаную крышу брички, обычно защищавшую от дождя, и кое-как закрылась от внешнего мира: по крайней мере, хотя бы в спину не будут пялиться. Бешено прыгающий по булыжникам экипаж нещадно трясло, безвольное тело шефа склонилось набок и билось виском о деревянный бортик. Немного помявшись, Ингрид притянула Эркхарта к себе и крепко обняла, не давая упасть. Помогать, так до конца. В конце концов, не перепрыгнут же на нее темные печати!

Тело шефа горело огнем, черные знаки были так горячи, что практически обжигали. Погода снова испортилась. Похолодало, и с неба начал накрапывать противный дождь, пропитывая юбки. Извозчик ругался, на чем свет стоит, но косился на мешочек с деньгами и продолжал гнать. Столица быстро осталась позади, потянулись сначала серые от дождя луга и перелески, а затем и «Тамарин берег» показался на горизонте.

К тому моменту, когда они прибыли в ОППЛь, погода испортилась окончательно, и ледяной ливень превратил Ингрид из леди в мокрую побирушку, дрожащую и с постукивающими от холода зубами. Ее не спас даже жар тела Эркхарта. От него валил пар, а белая печать призрачно светилась в неожиданно навалившихся сумерках.

- Тео! – закричала Ингрид, спрыгивая с экипажа в грязную лужу и глядя на освещенные окна ОППЛя, обещающие уют и горячий чай. – Лёкинель!

Пока она с надеждой вглядывалась в окна, извозчик под шумок ухватил вожделенный мешочек и принялся спешно выпихивать из экипажа окончательно потерявшего сознание Эркхарта, норовя скинуть его в грязь. Ингрид едва успела подставить плечо и охнула под весом безвольного тела. К счастью, в ОППЛе ее все-таки услышали.

- Ну и дела, - только и вымолвил Тео, подбегая, чтобы подхватить шефа с другой стороны. Лёкинель тоже настороженно выглянул наружу и поторопился пошире распахнуть дверь, а потом и сменить девушку. Ингрид выпуталась из-под непосильной ноши, тяжко вздохнула и рухнула в кресло, пачкая обивку и нисколько этого не смущаясь.

- Мы уж думали, вы не вернетесь, - заметил Лёкинель, помогая целителю уложить шефа на диванчик. – Мать моя, что это?

Целитель и мастер уставились на месиво пульсирующих знаков на груди Эркхарта.

- Даже не спрашивайте, - устало отмахнулась Ингрид. – Лучше скажите, можете ли вы с этим что-нибудь сделать? Обезболить там, погрузить в глубокий сон или еще что?

Лёкинель первым наложил ладонь, прикрыв глаза и прислушиваясь к происходящим внутри тела процессам. Нахмурился, цыкнул, тяжело вздохнул.

- Никогда с таким не сталкивался, - наконец, признал он, потирая руку, словно отшиб ее. – Жутко.

Тео тоже прощупал странные знаки, особенное внимание уделяя границам, будто присматривался, нельзя ли их сковырнуть скальпелем.

- Не по моей части, - наконец, с сожалением признал он. – А что это вообще?

- Печати темных богов, - пояснила Ингрид. – Завтра узнаете. Из газеты или сплетен. Так вы можете помочь или нет?

- Могу заварить успокоительное и обезболивающее, - предложил Тео. – Или нет, у меня где-то был летучий взвар – он лучше для бессознательных состояний. Но это только ослабит симптомы. Ну, смесь какую для укрепления сил могу дать. Но это все.

Он встал и загремел склянками в своем саквояже.

- А ты? – она перевела взгляд на Лёкинеля. Тот вместо ответа склонился надо лбом Эркхарта, положил ладони ему на виски и принялся что-то шептать.

Морщины на лбу Ингрид разгладились. Она глубоко вздохнула и почесала спину. Промокшее платье противно липло к телу, холодило и тянуло вниз, а волосы растрепались и прилипли к лицу. Убедившись, что лекари всерьез занялись делом, она сходила к себе в комнату и переоделась в сухую рубашку и домашний халат.

Когда она вернулась в гостиную, там уже никого не было. Заглянув в лекарские палаты и не обнаружив там никого, кроме незнакомой девицы с головой козы, рыдающей над маленьким зеркальцем, она развернулась к лестнице, но остановилась, встретив взгляд Анжи, прячущегося за корзинкой Арнольда.

- А вы – на дежурстве, - строго сказала она им. – Арнольд, гляди в оба… в смысле, присматривай, чтобы сюда не явился кто-нибудь невидимый, вроде Шера. Отныне ты у нас недремлющее око. А ты Анжи – его голос: если что, зови. И без глупостей больше. Мне и так теперь до конца жизни хватит.

Парочка тут же воодушевленно устремилась в центр гостиной: не столько всерьез озаботившись миссией, сколько радуясь новому статусу и радуясь прощению.

Ингрид посмотрела им вслед и едва не позавидовала их беспечной жизни. Хорошо быть несчастным калекой: все тебя жалеют, прощают глупости и излишние эмоции. Многие заботятся, и совершенно никто не остается равнодушным – пусть хотя бы и в глубине души. А трудней всего обычным людям. Никто не хвалит их за обычно проделанную работу, не вручает награды за ежедневный опостылевший труд. Никто не изумляется их способностям, не поддерживает, не подбадривает. А зачем? Ведь ничего выдающегося. Все, как у всех. Хоть удавись.

Ингрид повернулась и увидела себя в зеркале. Задержалась, оглядев помятую и уставшую женщину, отразившуюся в нем, вздохнула и пошла наверх.