*16*
Не разбудил, хотя собирался ведь...
Это хорошо или плохо?
Сонно проморгалась, зевнула. Повернулась на бок, посильнее укуталась в одеяло, ощущая отголоски ночной прохлады, веявшей из приоткрытого окна. Положила ладошку под щёку, любуясь сквозь тюль на голубое рассветное небо.
Если Лука не поднял меня с кровати в такую рань, потому что вдруг пожалел — это неплохо, даже отлично. А если не стал связываться со мной из-за того, что на дух не выносит собственную жену и ему стыдно показываться со мной перед прихожанами, то это... тоже норм. Ибо я в любом случае рада сейчас заниматься ничегонеделанием и досыпать в своей постели в одиночестве вместо того, чтобы начинать день с недовольной бородатой физиономии мужа, с необходимости тащиться с ним в храм на виду у всей деревни, с нескольких часов стояния в церкви в адовой толкучке и непрерывных молитвах. Но всё равно немного досадно — говорил же, что с собой возьмёт на заутреню... Впрочем, он сегодня вряд ли будет сам вести службу, да. Грешен же, что б его...
Память урывками и неторопливыми всполохами закручивала в голове картинки вчерашнего дня — мою так называемую самостоятельность и радость от новых вещей, самоуверенный обед, ранний приход мужа... Немного стыдно, да. Вроде и не за что, но где-то я, наверное, всё-таки перегнула палку... А дальше воспоминания жгли напалмом — злость Луки, уборка и ползание по грязному полу, ужин среди детей. Баня...
Резко перевернулась на другой бок, накрылась одеялом с головой, ибо сердце зачастило как шальное, а щёки загорелись предательским огнём. Лучше не думать... Не сейчас, по крайней мере. Ибо осознать произошедшее вот так одним усилием воли просто не получается...
И чего я так рано подскочила, спрашивается? Дети, наверное, только недавно ушли...
Морщась от дискомфорта во всём теле, перевернулась на спину. Попыталась снова закрыть глаза...
Зря.
...Запах перегретого дерева и хвои. Мужская грудь, обтянутая тонкой мокрой рубахой, невыносимо жгучая крапива по коже, упрямое лицо Луки... Горячий влажный пар, застилающий глаза пот... Моя отчаянная смелость вызвать в муже желание потрахаться, фраза про Кольку... Чужая ярость, лишающая разума паника и неожиданная боль...
Закрыла лицо руками.
Я ни в чём не виновата. Это он... Он — псих и садист! Он меня довёл...
Бесполезно пытаться снова уснуть, да.
Вновь открыла наполнившиеся слезами глаза. Обречённо уставилась в потолок, отстранённо наблюдая за весёлыми дрожащими бликами на идеально ровной белоснежной штукатурке. День обещает быть солнечным, душным, значит дел снова будет невпроворот...
Впрочем, сегодня я — пострадавшая сторона, можно не слишком усердствовать. Всегда есть возможность сказаться больной, к тому же такой вариант недалёк от истины — задница до сих пор саднит так, что сесть будет проблематично. Да и весь организм ломит, будто я от рассвета до заката мешки с картошкой грузила накануне...
Нехотя откинула одеяло. Расправила неудобно задранный до самого пояса подол ночнушки, вытянула ногу... Кожа казалась уже не такой красной. Теперь она словно покрылась аллергической сыпью — все бёдра были усеяны миллионом мелких бордовых точек. И коленки тоже... И живот. И даже частично грудь, чёрт подери! И плечи. И руки до локтя... Не то чтобы сильно заметно, но из-за загара эффект так себе, да.
Зато...
Критически осмотрела обе ноги, скосилась на предплечье, огладила собственный живот — кожа будто выровнялась. Стала упругой, твёрдой, как после хорошего скраба. Точнее, даже лучше — целлюлит сейчас вообще не был заметен...
Настроение резко подскочило на пару делений по шкале от неопределённости и смутной боязни ближайшего будущего к радостному любованию собой — понятно, что это временный эффект, но ради него я, пожалуй, вполне могла бы потерпеть раз в месяц подобную экзекуцию...
Усмехнулась собственным мыслям.
Надо спросить у Лизки при случае, умеет ли она парить в бане? Пусть с ней результат будет не таким кардинальным, но она меня чисто по-женски поймёт. А вот Лука навряд ли... Да и не хочу я с ним больше в парилку. Муж называется, чтоб ему пусто было...
Сползла с кровати гораздо резвее, чем планировала изначально. Не застилая постель, пошаркала в ванную — там зеркало есть, можно осмотреть себя ещё раз...
Отражение не подвело — кожа действительно сияла, даже несмотря на красноту и раздражение. Правда, и температура, похоже, небольшая имелась — чувствовала я себя действительно неважно.
Но разве может пропадать такой погожий день? Я неделю сидела дома, пока лили дожди, надоело до одури. К тому же, мне обязательно нужно купить кофе. И спрятать его понадёжнее. Только денег у меня нет, но можно попросить в долг... у Марии Михайловны, например. Тем более, я действительно соскучилась по пожилой женщине... По её доброму голосу, по фундаментальному спокойствию старенького хозяйского дома, по каким-то простым и незаметным, но глубоким и доброжелательным женским советам. И душу излить хочется как никогда...
Я даже не стала завтракать. Торопливо выпила стакан любимой Лукой простокваши, по мере возможности привела себя в порядок, разгладила на талии жёлтое трикотажное платье с разрезами и вшитым пояском-шнурком — баб Маша наверняка узнает свой старый сарафан, и ей будет приятно, что я его тоже иногда надеваю... Заплела тугую косу, нацепила свою осточертевшую косынку, совершенно не подходящую по цвету к одежде... Шмыгнула носом — вот платков действительно надо будет нашить, да.
Решительно заперла дверь, спустилась со ступенек. Быстро покурила у крыльца, вдыхая тонкий медовый аромат летнего утра, прислушиваясь к уже привычным звукам деревни. Неуверенно улыбнулась начавшемуся дню и собственным планам — Лука ведь не запретил мне прямым текстом куда-то ходить, верно? Тем более, я только до магазина и к Марии Михайловне в гости. Мне просто очень нужно с кем-то поговорить, иначе я сойду с ума в этом доме...
***
Мария Михайловна привычно суетилась во дворе — вязаная серая кофта отчётливо мелькала между кривых зелёных яблонь, то и дело прячась в подросших грядках. Неподалеку, прислонившись к стене сарая, выстроился инвентарь — грабли, тяпки, лопата... Небольшой колодец, затерявшийся в лопухах в самом углу участка, оказался открыт, рядом стояла подготовленная железная лейка — поливать теплицы и парники нужно даже после дождя, никуда не денешься. За рабицей загона вовсю квохтали куры, плотной толпой окружившие миску с утренним пшеном, недавно насыпанным заботливой хозяйской рукой. На краю огорода уже скопилась приличная кучка ботвы — баб Маша прополола как минимум две борозды за утро...
Выдохнула с каким-то облегчением, с улыбкой глядя на бойкую старушку. Стянула с головы платок — здесь можно ходить с непокрытой головой. Конечно, бабушка Маша будет ворчать, но это она любя, без напряга...
— Мария Михайловна! — я наконец решилась подать голос. — Здравствуйте!
Та быстро оглянулась.
— О-о-о-о, Снегурка пожаловала! — она медленно разогнула спину, сняла перчатки. Тепло улыбнулась, хитро осматривая меня с головы до ног... — Здравствуй, родимая! Соскучилась по бабе Маше? Проходи в сени, я сейчас...
***
Тот же запах старого дома, прохлада в большой кухне — солнце сюда пока не заглянуло, и помещение не успело прогреться. На большом деревянном столе знакомый порядок — поднявшееся тесто под вышитым полотенцем, сахарница, очки, аккуратно сложенная газета, хрустальная конфетница с леденцами...
Какая-то добрая и почему-то... ранимая картина. На глаза навернулись слёзы.
Больше машинально, по уже сформировавшейся привычке, быстро перекрестилась в сторону образов в красном углу — мне не сложно, а хозяйке приятно...
Мария Михайловна только одобрительно улыбнулась на мой жест, не столько губами, сколько ясными чистыми глазами — вокруг них резко обозначились морщинки. Поправила завязки платка на шее, принялась суетиться с чаем...
— Это я вот... — я помахала в воздухе небольшим букетиком полевых цветов, собранных по пути — крупные незабудки, мелкие фиалки, кипрей, колокольчики, пара колосков... Сама залезла в буфет, взяла гранёный стакан, наполнила искрящейся водой из ведра, аккуратно расправила горячие от моей ладони стебельки, явно почувствовавшие облегчение при погружении в живительную влагу. Поставила импровизированную вазу на подоконник. — Пусть стоят. Красивые...
Баб Маша разулыбалась так искренне и одухотворённо, что стало даже неловко — прижала руки к груди, кажется, порывисто всхлипнула, но совсем не печально, а радостно... Ну чего она в самом деле?
— Сюды надо поставить, там не видно, — она решительно подошла к окну, бережно переставила стакан на середину стола. Расправила вязанную крючком салфеточку под ним, любуясь кривым помятым букетиком. — Ох, ну красота же, Снегурка...
— Угу, — я тоже шмыгнула носом, отводя взгляд от бередившей душу картины.
— Ну чего глаза на мокром месте? — Мария Михайловна тут же сосредоточенно по-доброму нахмурилась, отрываясь от созерцания нелепой композиции, явно решив оставить это благородное дело на вечер, когда останется в одиночестве. — Али семейная жизнь не задалась? — она даже слегка усмехнулась, покосившись на меня мудрым сочувствующим взглядом. Принялась выставлять на стол вчерашнюю булку и моё любимое варенье...
Не задалась! Ничего не задалось! Вообще ничего...
Закусила губу, непроизвольно вытерла ладошкой мокрые от подступивших слёз глаза. Покраснела, вспоминая вчерашний вечер своей "незадавшейся" семейной жизни...
— Ну чего, Снегурка? — баб Маша тяжело вздохнула, грузно села на лавку напротив меня, бросив взгляд на только закипающий чайник. — Плохо тебе в новом доме живётся? С детьми не ладится? Так времени-то сколько прошло, терпением да лаской привяжутся к новой мамке-то... — я отрицательно замотала головой, и она понимающе поджала губы. — Порядки тебе наши не нравятся? Тяжко к деревне привыкать, знаю...
— Нет... — я снова с отчаянием стёрла мокрые дорожки со щёк. — Тяжко, но нет...
— Муж обижает? — старушка опустила глаза, грустно выдохнула, назвав самую главную и сложную причину. — Ну норов у Луки Тихоновича, конечно, буйный немного, но... — она подняла на меня упрямый пытливый взгляд. — Не люб он тебе совсем?
Чего?!
Даже растерялась от такой наивности.
— Да при чём здесь... — я громко шмыгнула носом. — Да это я... Я ему не люба, понимаете? — меня вдруг прорвало. — Это он на меня смотрит как... — я взяла бумажную салфетку из салфетницы, высморкалась, не стесняясь. — Да никак не смотрит, баб Маш! Ни одного слова доброго не сказал за всё время! Либо вообще молчит, внимания не обращает, либо... либо... Ай... — я махнула рукой, отворачиваясь к окну — стало стыдно почему-то. — Поначалу хоть это... Ну... Супружеский долг исполнял... — я виновато покосилась на хозяйку, понизила голос. — А теперь...
— Ну а что теперь? — Мария Михайловна аккуратно сложила перед собой сухонькие ручки, наклонила голову, глядя на меня с сочувствующей нежностью. — Неужто не исполняет? Как там... натрахалси, что ли?
Невольно улыбнулась, услышав из уст старушки такое выражение. Даже усмехнулась сквозь слёзы, размазывая соль по лицу.
— Исполняет... Просто... Редко. И злится. И вообще... — я снова покраснела, заливаясь слезами. — Я... я вчера еду из города заказала, кофе ещё пила и... курила немножко... — про алкоголь я слабовольно решила умолчать. — А он... Знаете, что он сделал? — я заревела в голос. — Он меня ударил! Как тогда, на сеновале... А п-потом в баню повёл и... В-веником еловым... И к-крапивой... Вот! — я вытянула покрытые красной сыпью руки. — А потом я... Я вот как раз про супружеский долг и спросила... — от стыда хотелось провалиться сквозь землю. — А о-он ни в какую... А я... Сказала, что лучше б за Кольку замуж вышла... — уши стали совсем пунцовыми... — А он... Он, знаете, как распсиховался? Набросился... И... И... И мало того, что больно сделал, так и сам грех на душу взял, понимаете?! — почему-то выдохнула с облегчением, хоть как-то подобрав слова. — А потом молиться заставил... Недолго, не как в прошлый раз... И спать не пришёл... И утром не разбудил... А ещё... Он меня знаете как называет? Отродьем дьявольским...
Я наконец подняла затравленный взгляд на хозяйку дома. Ожидала чего угодно — осуждения в глазах, понимания, сочувствия, неодобрения... Но никак не того, что Мария Михайловна будет кусать свои старушечьи выцветшие губы и раскраснеется от сдерживаемого смеха...
— Ох и дура ты, девка... — он утёрла проступившую в морщинке около глаза слезу кончиком платка. — Ну блаженная как есть... — она едва не подавилась хохотом. — Это ж надо нашего батюшку так... приложить... что он... грешит в собственном доме... О-ох-х-х, Снегурка...
Почему-то тоже невольно улыбнулась — слишком заразительным было неподдельное веселье Марии Михайловны. На неё обиды совсем не было — со стороны картина, наверное, реально кажется не такой жуткой, как в моей голове...
— Чего мне делать-то, баб Маш? — я потерянно всхлипнула, вновь опуская голову. — Я же стараюсь... И с детьми всё хорошо, правда! Лиза мне очень помогает, сама за советом приходит! Савка вроде тоже доверяет... Всё, знаете, вроде как хвастается и одобрения ждёт... А я хвалю, обязательно хвалю! А Настёна вообще... Она меня уже и мамой через раз называет... — я улыбнулась, вспоминая симпатичное детское личико. — И порядки ваши... Привыкнуть можно... Главное — никто ко мне не лезет, все вежливые... Серафима, конечно, та ещё язва... — я непроизвольно сжала кулаки. — Это соседка наша, может, знаете. Муж у неё, Степан... Хороший мужик, только пьёт сильно... А она, оказывается, давно у Луки развод просит! Я сама слышала... Потому что сама замуж за Луку хотела, представляете?! Сучка та ещё... Семеро детей, а она на чужого мужа заглядывается... Ладно раньше, когда Лука свободный был... И Степан этот молчит! Давно бы её одёрнул! Так нет же, пьёт только... А она такие концерты на всю улицу устраивает! А он — ничего... — я опустила голову, мысленно в который раз представляя, как я бы на месте Стёпки давно эту дуру-жену на место поставила. И молилась бы она у меня ночи напролёт, да! — Молчит... Любит же... А Лука... Лука вообще на меня не смотрит как на женщину... Правда, при людях всегда "женой" называет... — я почему-то внезапно улыбнулась, бросила взгляд за окно, неожиданно вспоминая об этом факте. — И знаете, даже голос не понижает... Будто гордится даже... Бывший муж никогда таким тоном про меня не говорил среди друзей... — я снова опустила голову. — А ещё вот было — в лес мы ходили все пятеро. А Лука потом на кладбище пошёл. К Ольге. Долго там был... А я... Переживала я, за ним пошла. А он... Не ругался тогда, хотя это было ожидаемо. Молча встал и пошёл со мной домой... — я потеребила в руках скомканную салфетку, почему-то только сейчас в полной мере оценив ту ситуацию. — А ещё...
Мария Михайловна слушала внимательно, с доброй улыбкой на одухотворенном лице. Кивала, поглаживала стол, терпеливо смотрела на мои периодические слёзы, иногда сама подавала очередную чистую салфетку, изредка гладила по руке, перегнувшись через стол... В какой-то момент она спохватилась, встала с лавки, принялась разливать чай, продолжая слушать со всем вниманием, поддакивая в нужный момент...
Пара часов пролетела незаметно. Зато на душе стало так легко и спокойно, будто я избавилась от половины тяжёлого груза каких-нибудь тяжких грехов и воспарила в небеса... Нет, я не простила Луку, не прониклась праведной жизнью, не обрела душевное счастье и веру, но я просто успокоилась. Просто дышать стало в разы легче. Просто беспросветная тоска ненадолго рассеялась, явив миру краски и чистоту. Просто стало хорошо здесь и сейчас, и будущее перестало давить непринятыми решениями и неподъёмной ответственностью...
Просить деньги в долг было неудобно, но я попросила. Немного, ровно на кофе. Даже не стала обманывать баб Машу, сказала честно, на что беру...
Конечно, она не отказала. Притворно поцокала языком, сунула мне в два раза большую сумму, пряча понимающую улыбку в глазах...
Уже тепло попрощавшись с хозяйкой и выйдя за пределы двора, почему-то поняла, что Мария Михайловна в этот раз совсем не давала советов, не учила жизни, да вообще практически ничего не говорила. Только выслушала, и этого оказалось достаточно...