*20*
— Снежан! Вставай! — Лизка теребила моё одеяло, сгорая от нетерпения — Снежа-а-ан! Утро уже! Отец велел тебя разбудить, говорит, работы во дворе сегодня много!
Раздражённо выдохнула, не открывая глаз, но давая понять что уже проснулась.
Выходные.
Работы много.
Да блядь!
Лука вообще знаком со словом "отдых"? Как он только умудряется высыпаться между своими молитвами, храмом, работой и хозяйственными делами? Это что-то запредельное для меня...
— Я уже завтрак приготовила! — Лиза, убедившись, что я не сплю, села на край кровати. — Ой, Снежан, мне кажется, отец задумал большую уборку во дворе сегодня, — она благоговейно понизила голос до шёпота. — Может, даже скосит траву там, за теплицами...
Резко распахнула глаза, как-то внезапно спихивая с себя остатки сладкой дремоты.
— С чего ты взяла, Лиз? — мой голос противно засипел после сна.
— Что с чего взяла? — девушка явно не видела причин для такого волнения. — Что косить будет? Так он уже триммер подготовил... Вот велел тебя разбудить, чтобы ты не напугалась спросонья...
Поджала губы, откидывая одеяло. Села на постели, потирая глаза и мысленно вычисляя масштаб бедствия.
— А про заброшенный участок он что говорил, Лиз?
— Да ничего, — та лишь пожала плечами, перекидывая косу на другую сторону. — Просто сказал, что косить сегодня много придётся... Но после дождей всегда так — трава быстро поднимается, весь газон уже зарос по щиколотку... Папа и так устаёт, Снежан, а мы толком и помочь ему ничем не можем... — Лиза с тревожной грустью опустила глаза. — Мне он кроме огорода и кухни ничего больше не позволяет, Савка совсем малой пока, про Настю и говорить нечего. А скоро ещё дрова привезут три машины, и угля надо... И сенокос уже начался...
— У вас... — я прикусила язык. — У нас же нет скотины, зачем нам сено? — я поднялась на ноги, полезла в шкаф за платьем. — Пчёлам оно вроде не нужно...
— На сенокос все ходят, ты что! На ферме не так много народу, чтобы всё успеть! — Лиза прижала руки к груди, объясняя мне очевидные на её взгляд вещи и горячо защищая порядки общины. — Ранний сенокос очень важный — витаминов много, а поздний только объём заполняет, — она со знанием дела махнула рукой. — Бабушке с дедом тоже помочь надо, запасы должны быть. И маминым родителям папа всегда сено привозит... А одиноким старикам кто поможет? У бабы Фроси корова есть и две козы, у Алёны Марковны дети маленькие, мужа нет, а хозяйство большое... И это только на нашей улице, вон до перекрёстка! А папа с мамой на сенокосе подружились... — он мечтательно улыбнулась, глядя в пустоту. — Я, когда постарше буду, тоже смогу там помогать...
— А сейчас что? Не можешь? — я с интересом покосилась на девушку, случайно проникаясь её наивной девичьей мечтой.
Лиза только вздохнула, возвращаясь с небес на бренную землю.
— Ну... Понимаешь, малышам там можно, там же весело! И я в детстве постоянно с мамой ходила... — она закусила губу, пытаясь ненавязчиво рассказать суть дела. — Мальчишкам, понятно, всегда можно! А девушкам... Ну... Им тяжести нельзя, детей рожать ещё... Да и дома дел всегда хватает...
— Ясно, — я улыбнулась, вдевая голову в воротник балахона. — За девушками родители могут там не уследить, особенно за красивыми. И мечтающим выйти замуж, — едва не рассмеялась, глядя на то, как Лизка энергично кивает головой.
— Ты не думай, отец мне доверяет! Он сам говорил! Просто так принято, понимаешь? — она грустно вздохнула.
...Где-то в глубине двора раздался рёв газонокосилки. Или триммера — я пока не научилась так сразу их различать, ибо оба звука сильно напоминали адовый грохот бензопилы...
— Ой, папа косить начал! — Лизка, будто очнувшись, подскочила с места. — Я пошла! Надо Настины игрушки убрать из песочницы, прополоть малину и смородину, чтобы косилкой туда не соваться... — она махнула мне рукой от самой двери. — Ты завтракай и приходи, Снежан! Дел правда много, отцу помощь нужна...
Кивнула, демонстрируя кислую измученную улыбку. Но и та быстро стёрлась, стоило Лизе скрыться за стеной.
Понятное дело, что отец устаёт! Так кто ему виноват, что он даже в выходные не может поспать лишние пару часов?!
Я вот, кажется, вообще просыпаюсь уже уставшей...
С тяжёлым вздохом накинула на голову косынку, принялась заправлять постель — как бы там ни было, но я лучше наверду привычный порядок в спальне, схожу в ванную как человек, поем как положено, заплету волосы, а уж потом выйду во двор.
Что-то подсказывало мне, что Лука прекрасно осведомлён о том, что я облюбовала старый участок. Не исключено, что он даже догадывается, зачем именно...
Но с другой стороны, если бы муж был этим сильно недоволен, то дал бы это понять ещё вчера, верно?
Впрочем, может он и вовсе не в курсе моей тяги к полуразрушенным строениям его детства и отрочества, и всё как раз вскроется именно сейчас...
Бр-р-р.
Короче, лучше повременить с выходом из дома, да. Косу там заплести покрасивше, или решить заранее, что готовить на обед...
Однако, сколько ни тяни, а встретиться лицом к лицу с мужем всё равно придётся, дабы выяснить обстановку. И хорошо бы мне сильно не косячить до этого момента...
***
Наверное, теперь я имела представление о том, что такое ад. Нет, не мой персональный, а вообще в целом.
Костёр получился на славу.
Едкий дым, исходящий от горящих в ржавой железной бочке сучьев и мусора и клубившийся в разные стороны под порывами ветерка, резал глаза так, что сопли и слёзы текли по грязной физиономии беспрерывно, рёв триммера в прямом смысле разрывал барабанные перепонки, жар костра и погодный зной высушивали тело изнутри, и мне искренне казалось, что от меня идёт пар, и я буквально испаряюсь с поверхности планеты...
Я, кажется, забыла обо всём на свете. Прошлое отошло на задний план, воспринималось как веха в истории и не имело никакого значения, в возможное будущее после этого апокалипсиса вообще слабо верилось, осталось только "здесь и сейчас". Все функции и базовые настройки человеческого организма свелись всего лишь к нескольким примитивным задачам — не угореть и не задохнуться в заполонившем всё вокруг дыму, то и дело перебегая с места на место в поисках крошечного глотка свежего воздуха; не обжечься об огонь, подкладывая в этот адов котёл новые и новые ветки, сухостой и тонкие стволы дикой поросли, срезанные Лукой и сброшенные в огромную кучу; не сломать ноги в открывшемся буреломе — оказалось, что здесь совсем не осталось ровной земли, только ямы и рытвины, прикрытые высоченной травой, гнилыми брёвнами и кустами, да ещё и забросанные мусором — старыми покрышками, древними ржавыми остатками велосипеда, вросшей в землю сеткой-рабицей, когда-то наверняка служившей загоном для кур или гусей...
И это Лука скосил всего лишь метров десять вдоль старого забора! Боже, я никогда не думала, что убирать двор так трудно...
А сколько тут оказалось живности!
Первые полчаса я отпрыгивала от копошащихся под любым камнем мокриц как чёрт от ладана, а теперь просто перестала обращать на них внимания — похер. Не кусаются, и на том спасибо. Зато кусались муравьи... Муравейников здесь было бесчисленное множество на любой вкус — и большие, и маленькие, и подземные, и с мелкими чёрными мурашами, и с огромными красными троглодитами, и с какими-то средними рыжими тварями. Грызлись все, да. Особенно если наступить на них калошей...
Растревоженные летающие насекомые, в частности озверевшие комары и охреневшие мошки, тоже сбивались в огромные стаи и вились вокруг поляны, но ближе не подлетали — их отпугивал дым. Но стоило отступить на шаг от плотной дымной завесы и сделать полноценный вдох нормального кислорода — они набрасывались все сразу, лезли в глаза и уши, кусали везде и одновременно, готовы были разорвать на части. И приходилось добровольно нырять в зловонную глубину вьющейся в высь гари со снопами жалящих искр, дабы не быть сожранным заживо...
Чесалось всё. От разодранных до крови укусов насекомых, от ожогов крапивы и каких-то растений, от разъедающего кожу и въевшегося в проклятую одежду солёного пота, от выдыхаемой из лёгких злости и вдыхаемого в них бессилия.
Просто выжить, гори оно всё синим пламенем...
Впрочем, судя по невозмутимому виду Луки, одетого в какой-то тонкий комбинезон, грязный от разлетающейся из-под триммера травы, по раскрасневшемуся и счастливому лицу Лизки, работавшей граблями наравне с отцом, по сосредоточенному взгляду улыбавшегося Савки, с лёгкостью рубившего топориком ветки, по смеющейся и чумазой Насте, бегавшей вокруг костра как туземец, ад всё-таки был только мой. Персональный. А для них это был обычный день...
Мозоли на ладонях, с непривычки натёртые черенком граблей, болезненно ныли и горели. Нос забился гарью, и я то и дело украдкой утирала чёрные сопли. Обожжённые глаза беспрерывно сочились слезами, от которых становилось только хуже. Платок на голове давно сбился, коса расплелась, и грязные волосы неумолимо свисали паклями на лицо. А мне раньше казалось, что очистить участок от мусора — это порхать между стволов с корзиночкой в руках, собирать полуразложившиеся следы человеческого присутствия и радостно причитать о том, как хорошо и замечательно теперь природе будет дышаться в естественных условиях, а почва перестанет отравляться пластиком и ржавчиной... Ну по крайней мере, именно так всё было в моём воображении. Но увы...
Выпрямилась, измученно утирая ладонью пот со лба и обречённо оглядывая расчищенный пятачок земли. С раздражением отодрала подол безнадёжно изгаженного и провонявшего дымом платья от цепкого куста костяники. Шмыгнула носом, едва не разревевшись — я снова поцарапала руку...
— Эй! А перчатки где? — грубый вопрос Луки, по всей видимости, предназначался именно мне.
Я и не заметила, что он заглушил триммер — в ушах и без того звенело на все лады...
— Так нету у меня... — я прищурилась, пытаясь разглядеть мужа сквозь пелену дыма. — Не взяла я...
— Ты дура совсем? Руки натрёшь! — Лука шагнул ко мне, отчётливее вырастая перед глазами. — И чего ты лезешь в самый смрад? Вон Лиза подходит только когда ветер в другую сторону, а ты чего лезешь? — муж сердито нахмурил брови, швырнул давно зажатый в зубах потухший окурок в бочку. Стянул со своих огромных ладоней грязные рабочие перчатки, протянул мне... — Надевай!
Слава Богу, что разреветься сейчас можно было прям в открытую, ибо один фиг глаза распухли до красноты. Как будто я вижу, куда лезу! И за что мне всё это, а...
Послушно нацепила растянутые перчатки. Отвернулась от мужа, снова взялась за ненавистные грабли, принялась собирать скошенную траву, ветки и вросший в землю мелкий мусор вместе с насекомыми...
***
Мне казалось, что прошла вечность. Очень удивлял диск солнца, только-только поднявшийся к зениту вместо того, чтобы уже закатиться за горизонт...
— Хеония!
Растерянно оглянулась.
Лука вытер пот со лба.
— Перекусить бы... Есть там на обед что-нибудь на скорую руку?
Да блядь, это только едва за полдень перевалило что ли?! Час от часу не легче...
— Не знаю... — я обречённо прислонила грабли к освобождённой от вьюна уродливой яблоне, сама привалилась к стволу плечом. — Ничего не знаю.
— Иди приготовь поесть. Лиза поможет, — Лука равнодушно махнул рукой в сторону дома. Вновь принялся безжалостно заталкивать в бочку толстые распиленные ветки вместе с листвой...
***
На стол за двадцать минут удалось сообразить только чугунок с пустой гречневой кашей, сдобренной сливочным маслом и жареным луком, поставить рядом плошку с квашенной капустой и солёными огурцами, красиво разложить на тарелке собранный с грядки молодой зелёный лук с крошечными белыми головками, выложить в плетёнку вчерашний хлеб, добавить по совету Лизы пиалу с сушёными яблоками и грушами и выставить в центр стола кувшин простокваши. Хорошо бы квасу, да нету...
Разве это обед?! Глеб бы меня на смех поднял. И есть эти так называемые разносолы точно не стал бы...
Однако Лука даже глазом не повёл, загребая ложкой блестящую от масла гречу, макая лук в соль и похрустывая огурцами. Дети тоже ели с удовольствием, словно не замечая ни отсутствия мяса на столе, ни однообразия блюд, ни их скудности...
Чёрт подери, я всё время забываю о том, что эти люди постятся минимум четыре раза в год, и их совершенно не удивишь кашей и овощами. Да что там, мне и самой вполне хватило этой нехитрой еды, чтобы утолить голод и почувствовать лёгкую тяжесть в животе...