*3*
Естественно, банка слабоалкогольной бурды со химозно-смородиновым вкусом, которую мне продали в так называемом магазине, никак не могла всерьёз повлиять на моё состояние. Это не баб Машина наливка, которая мгновенно бьёт по мозгам и вырубает их наповал, увы.
Но мне стало легче. Уже от того факта, что я всё ещё могу принимать решения относительно того, куда мне идти, что покупать, чем якобы травить свой организм. Мнимое и такое необходимое чувство личной свободы, которое постоянно нужно отстаивать и доказывать хоть кому-то, пусть даже самой себе, дабы не ощущать это отвратительное гнетущее горьковатое одиночество... Я не одинокая, я свободная! Правда же? Сейчас я готова в это поверить...
По крайней мере, мне удалось частично поднять себе убитое в хлам настроение. Унять тоску и тупую душевную боль, притянуть за уши хоть какой-то минимальный призрачный позитив, отодвинуть на задний план здравый смысл, в котором я с какого-то момента вовсе стала сомневаться...
Даже оставшиеся дела перестали казаться такими тягомотными и непосильными — что успею, то успею. А что нет — не мои проблемы...
По итогу я успела практически всё — и кое-как домучить под палящим солнцем ненавистную грядку (я уже потеряла ориентир, которая она по счёту за эту неделю, ибо борозды зарастали травой с астрономической скоростью), перегладить гору белья (нахрена это вообще делать, если сушится оно аккуратно развешенным на плечиках или безупречно приколотым прищепками?), протереть на скорую руку полы (в спальне помыла даже два раза, дабы угомонить совесть), надраить и без того сияющий унитаз (оказывается, лимонная кислота в самом деле вещь), разогреть утренние пироги (хорошо, что напекла много), сварить компот из сухофруктов (сама успела его полюбить, да), поменять постельное бельё младшим детям и запустить ещё одну стирку...
Теперь я просто проходилась тряпочкой по фасадам кухонного гарнитура — дурацкое занятие, особенно нижние тумбы, ибо постоянно приходится сидеть на корточках, и в этой позе страшно затекают ноги, тем более к вечеру. Но кому какое дело, верно? Тут не то что не пожалеют или не посочувствуют, тут даже спасибо никто не скажет...
Слышала, как хлопнула входная дверь. Как по дому разлетелись счастливые детские возгласы. И им вторил мужской голос...
Лука.
Блядь! Ну какого хера он сегодня так рано припёрся?! Может, опять за подризником, а... А потом уйдёт в свою церковь и останется допоздна...
Принялась снова тереть дверцу нижнего шкафа — пусть видит, что я тут тружусь в поте лица, да.
— Привет! — первой в кухню влетела довольная Лиза. — Как день прошёл? Помощь нужна? — она обвела помещение привычным взглядом. — М-м-м, сегодня на ужин выпечка?! — её глаза заблестели в предвкушении. — Вот Савка обрадуется... — она сходу повернулась обратно в сторону коридора. — Савка! Савелий! Иди сюда!
Брат тут же появился в дверях.
— Здравствуйте! — парень кивнул мне, с подозрением уставился на старшую сестру. — Чего звала?
— Смотри, что Сне... Хеония сегодня на ужин приготовила! — Лизка торжественно указала взглядом на два накрытых салфетками противня, стоявших рядком на столешнице. — Чувствуешь, как пахнет?! О-о-о-ох-х-х... — она театрально закатила глаза.
Савка не ограничился ароматом и очевидной картиной — решительно подошёл к столу, аккуратно приподнял край полотенца, заглянул под него...
— И правда... — он несколько секунд созерцал небольшие пирожки с мясом и луком, украшенные ровными косичками. — Вот это да... — зашептал благоговейно, осторожно накрывая противень обратно. — Спасибо, Господи!..
В смысле?! А мне спасибо?
А, тьфу, мне после трапезы скажут, да. Но совсем не с таким чувством, не с такой искренней душевной благодарностью, не с такими горящими глазами...
— Здрасте! — теперь на кухню забежала счастливая Настёна. — А нам сегодня в лагере про букву "ш-ш-ш-ш" рассказывали! — она забавно изобразила длинный звук. — Я уже почти все буквы выучила! Ты рада? — малая во все глазища смотрела на меня, явно ожидая похвалы.
Не хотелось, да. На фоне собственных переживаний и страданий чужие детские заботы и достижения казались такими незначительными...
Подняла на Настю глаза. Глубоко вздохнула, делая над собой усилие...
Отбросила тряпку. Встать и разогнуться так сразу не смогла — спина затекла, колени и вовсе занемели.
Протянула руку, подзывая малышку.
— Иди сюда, — улыбнулась ей, почти уловив момент ментального доверчивого детского восторга...
Настюха подлетела ко мне, едва не сбив с корточек. Обхватила за шею чуть липкими ручонками, жадно разглядывая моё лицо...
— Я очень рада, Насть, — я заговорила серьезно, чтобы потом не мучиться чувством вины и угрызениями совести. — Ты — большая молодец! Всё-всё знаешь...
Настя улыбнулась. Неожиданно прикрыла глаза, выставила вперёд подбородок, явно намекая на то, что я должна ей поцелуй...
Сглотнула какой-то нехороший ком в горле. Крепко и звонко чмокнула пухлую нежную щёчку...
Девчонка тут же подставила вторую, не открывая глаз, но расплывшись в довольной сдержанной улыбке. Хитрюга, а...
Прижалась губами к другой щеке. Потом зачем-то поцеловала кончик любопытного носа. Потом опять скулу... Потом лоб... Потом висок... Потом куда дотянулась под заливистый детский смех и возню...
Знала, что Лука уже здесь, в кухне. Чувствовала его присутствие спинным мозгом — слишком обжигающая ментальная аура у этого человека, чересчур жёстко схлопывается пространство в его присутствии, излишне нагнетается обстановка, когда он рядом. Но так ни разу и не оглянулась, продолжая зацеловывать и щекотать довольную визжащую Настю...
— Кхм. Добрый вечер, Хеония, — ироничный мужской голос, раздавшийся за спиной, не был недовольным или раздражённым, как днём. Надо же, муж в настроении нынче...
Всё познаётся в сравнении. И таки да, оказывается, вечер был вполне себе ничего, пока Лука не обозначил своё появление...
Настюха немного затихла, с обожанием поглядывая на отца через моё плечо. Послала ему смешной воздушный поцелуй...
Выпустила девчонку из объятий. Через силу поднялась на ноги, опираясь локтем о столешницу, медленно обернулась, старательно игнорируя неприятные колкие мурашки, побежавшие по всему телу...
— Кхм. Добрый вечер, Лука, — ехидно прошипела, склоняя голову и презрительным взглядом окидывая уже сидевшего за столом мужа. — Как дела на работе? Удачно сдал свой... БелАЗ? — вскинула бровь, чувствуя, как вроде остывшая за день обида вспыхивает с новой силой.
Лука едва заметно нахмурился.
— Более чем, — наконец он вальяжно кивнул, откидываясь на спинку стула. — Переживала, смотрю, — усмехнулся, неторопливо подпирая бородатую щёку ладонью. — Думала, волновалась...
Уставилась в его наглые глаза, в упор смотрящие на меня...
—...Так, все дружно идём мыть руки! — Лизка обратилась к Савке и Насте, но вздрогнула почему-то я. — Сейчас за стол сядем... — девушка приобняла брата и сестру, повела в коридор...
— Серафима твоя пусть о тебе думает и волнуется, — я отвела глаза, сложила руки на груди. — А я...
Теперь он приподнял бровь, сдерживая сарказм.
— А ты, как настоящая хорошая жена, во мне так уверена, что не сомневалась даже, ты это хотела сказать? — перебил, нравоучительно растягивая слова.
Проглотила пару матов. Процедила сквозь зубы:
— Именно.
— Хорошо, — Лука охотно кивнул. — Но... Жена, неужто тебя грех женской ревности обуял, коли Серафиму упомянула, м? — он смотрел с таким задором, что я закусила губу, чтобы не улыбнуться в ответ.
— Пф-ф-ф... — покраснела до кончиков ушей, суетливо отворачиваясь к противням и убирая с них полотенца. — Скорее я иногда поражаюсь женскому лицемерию, — ляпнула с умным видом.
На самом деле я больше удивляюсь тому, как Фима до сих пор не затащила Луку под венец, ибо её намерения слишком тверды и кристально чисты. Я скорее завидую её силе духа и решимости — мне бы хоть половину её энтузиазма, и хрен бы Глеб куда ушёл от меня...
— Учись на чужих ошибках, — голос Луки посуровел, стал серьёзным. — Но не осуждай других...
Да бля-я-я-ядь!
Не успела ответить — в кухню толпой ввалились дети.
Младшие расселись вокруг отца, Лиза подошла ко мне, чтобы помочь...
Семейный ужин, да. Чтоб его...
***
Молчание за столом. Звенящее, раздражающее, тяжёлое для восприятия, непереносимое для меня.
Но не для других — на фоне общего шороха, неуловимого скрипа стульев, тихого передвижения тарелок, едва слышного звона стаканов и чинных вздохов, все остальные, кажется, чувствовали себя вполне привычно и совсем неплохо.
Последние дни я иногда задумывалась о том, что мешает мне также расслабляться в кругу этих людей? Спокойно ужинать, никуда не спешить, не рваться завершить трапезу, ибо потом ждёт гора посуды, а мне хочется поскорее покончить с делами...
Наверное, для меня всё было банально — я слишком привыкла суетиться. Именно той внутренней суетой, когда нервное напряжение ломит виски, когда бесит сам факт того, что надо что-то делать, когда внешне не успеваешь нихрена, а внутри копится дичайшее раздражение и недовольство собой, своими обязанностями, да что там, даже собственной жизнью. И этот факт с совершенной очевидностью лишний раз доказывал то, что я здесь чужая, не на своём месте...
Первым наелся Савка — кажется, он затолкал в себя даже больше пирогов, чем его отец. Перепробовал все начинки, явно отдавая предпочтение картошке и мясу.
Настя выбрала в фавориты пончики с вареньем и булочки с корицей — наверное, все дети их любят.
Лиза, как и я, налегала на ванильную творожную ватрушку с тонким слоем малинового джема — девушка тоже не сильно жаловала творог в первозданном виде, но любила производные из него.
Лука... Лука просто ел. Не рассматривал цветочки и вензелёчки на тесте, не интересовался содержимым закрытых пирожков, не выказывал эмоций от того или иного наполнения. Ощущение, что хоть дрова ему в тарелку положи — съест и не заметит... Бесит. Я ведь старалась...
— Спасибо! — Савелий уже закончил читать тихую благодарственную молитву и повернулся ко мне. — Очень вкусно! — он явно не находил слов, чтобы озвучить то, что хотелось выразить. — Я... Я в следующий раз могу помочь, если на выходных печь будете...
Стало неловко отчего-то. Так всегда бывает с этими детьми, ибо они часто говорят и делают то, чего от них совсем не ожидаешь...
— Эм-м-м... Хорошо, — улыбнулась, покоренная его искренностью и заботой. — Я рада, что тебе было вкусно...
— Настя? — Лука наигранно грозно нахмурился в сторону младшей дочери, покинувшей своё место за столом.
Но девчушка даже не обратила внимания на его замечание. Подбежала ко мне, обняла за пояс перепачканными ручонками, потянулась чтобы поцеловать...
Вот же любительница ласки и объятий!
Рассмеялась, наклоняясь к ней и честно слушая её детский сбивчивый лепет на ушко о том, как ей всё-всё понравилось, только лук не понравился. Причём рассказывала она это между то и дело повторяющимися поцелуями — теперь пришла её очередь чмокать меня. Трогательная такая...
— Я помогу Хеонии, пап? — Лиза тоже выпорхнула из-за стола, уже начала собирать тарелки.
— Оставь, дочь, — Лука остановил её взмахом ладони, поднялся с места. — Я сам помогу. За младшими присмотри лучше.
— А-а-а-а... — девушка охотно кивнула. — Добро! — она оглянулась на меня, одной рукой хватая разомлевшего от еды Савку, другой сжимая ладошку Настёны, нетерпеливо переминавшейся с ноги на ногу. — Спасибо, Сне... Хеония! Ужин чудесный! Хорошо, что даже на завтрак всем по пирожку достанется... — она стрельнула в меня восхищенным взглядом, прежде чем скрыться за стеной и увести ребят.
Улыбнулась от умиления. Всё-таки правильно баб Маша говорила — хорошо, когда люди умеют быть благодарными. Пусть даже частично привирают и переигрывают где-то, но общий посыл чрезвычайно приятен...
Принялась составлять со стола посуду — плоские блюда, стаканы, опустевший кувшин из-под компота, блюдца...
— А ты? — я открыто покосилась в сторону Луки, собиравшего в кучку бумажные салфетки, чтобы потом их выкинуть. — Не хочешь сказать, какие пироги тебе понравились? — закусила губу, пряча смущённую улыбку и откровенно напрашиваясь на комплимент. — По мне с капустой неудачные — не пропеклись внутри, а сверху как подгорели, суховатые...
Муж тоже глянул на меня прямым смешливым взглядом, открывая тумбу под раковиной, где стоял мусорный контейнер. Уже собирался что-то ответить в своей саркастично-нравоучительной манере, как внезапно затормозил, глядя в полупустое ведро. Молчаливо нахмурился, сдвигая брови к переносице...
— Это что? — он вдруг выудил из мусорки жестяную банку из-под смородинового пойла, которую я так необдуманно выкинула на самый верх, даже не удосужившись смять тару...
Да бля-я-я-ядь!
Дура...
Лука брезгливо покрутил банку двумя пальцами, читая название. Тут же вперил в меня в миг ожесточившийся презрительный взгляд...