*27*
Марфа встретила меня долгим пристальным взглядом помимо традиционного приветствия. Скупо улыбнулась, вздохнула, что-то пробормотала о том, что если Лука Тихонович даст добро, то позже можно будет оформиться по трудовому договору, дабы шёл стаж, а пока нужно просто попробовать, посмотреть самой, понравится ли мне ходить за детьми, хватит ли у меня терпения...
Я почти не слушала её, пока мы поднимались на второй этаж и шли по похожему коридору. Мне почему-то наконец будто стало легче... Нет, я не успокоилась окончательно, но внутри меня появилось какое-то смутное чувство, похожее на уверенность или своеобразную тишину. Будто хаотично разлетевшиеся осколки растерянности, страха и горечи внезапно закружились каруселью и принялись, подобно пазлам, складываться во что-то новое и более структурированное... Обычно организм ведёт себя подобным образом, когда приходит чёткое понимание того, что пути назад уже нет. Это больно, это ожесточает, кажется несправедливым, но потом... Потом оно либо перерастает в стойкое отторжение, либо приходит понимание того, что раз уж ты здесь и сейчас, то стоит попытаться. Потому что может получиться...
Марфа остановилась у одной из приоткрытых дверей. Повернулась ко мне, тихо произнесла:
— Не понравится — ничего страшного, Хеония. Никто не осудит. Труд — это труд, а работа — это работа. Мужчина в работе развивается, силу приобретает, духом крепнет, а женщина в труде расцветает и душой светлеет. Не все разницу разглядеть могут... — она с грустью вздохнула, незаметно улыбнулась, будто прекрасно знала, что я тоже не увижу эту разницу. — Попробуй. Будут вопросы — сразу приходи ко мне. А там видно будет... — она наконец заглянула в двери, оглядела пустующее помещение, — Дарья! Дарья! Иди сюда, смена твоя пришла...
Из-за стены показалась молодая девушка в тёмных длинных одеждах с огромным животом — да ей рожать со дня на день!
— Здравствуйте! — она широко улыбнулась, трогательно придерживая ладонью натянутую на талии ткань платья. — Очень рада, что кто-то согласился... Проходите! — она махнула рукой, приглашая меня следовать за собой. — А то мы уже всех подряд просим по очереди хоть погулять с малыми... А некогда же сейчас — сенокос начался, огороды у всех! И садик не закроешь — это если меньше пяти детей осталось, то Марфа даёт добро распустить оставшихся ребятишек, а их в яслях только одиннадцать человек нынче, а ещё в соседней, в старшей, почти столько же! Ну как тут закрыть даже на месяц... — девушка вздохнула, продолжая болтать и незаметно выводя меня в центр комнаты. — А может и закрыли бы, если бы не Вы... Я ж после родов сразу не смогу вернуться... — она снова улыбнулась, стремительно меняя тему. — Ну вот, наша группа... Там у нас подсобная комнатка — веники да совочки стоят, здесь детская уборная... Горшочки тут у них, но ещё не все умеют, приучаем... А здесь моечная, — она показывала то на одну дверь, то на другую. — Там спальня. Раздевалки у нас внизу, там переодеваемся на прогулку, я потом покажу...
Группа оказалась довольно просторной и светлой, угловой. Две стены занимали ровные многочисленные окна с широкими подоконниками, служившими витринами для огромного количества цветов, какой-то рассады, детских поделок и рисунков, цветных и чёрно-белых фотографий людей разных поколений в рамках, различных инсталляций для натюрмортов, старенького проигрывателя с кипой пластинок. Вдоль окон располагались маленькие столики со стульями, по правой стороне у стены стояли невысокие стеллажи с игрушками — всевозможными куклами и самодельной миниатюрной мебелью, посудкой, разнокалиберными машинками, огромными и крошечными кубиками, конструкторами, поездами... Ещё были плетёные корзины и выструганные из дерева органайзеры со множеством карандашей, красок, кисточек, альбомов, целый шкаф с книгами, какая-то цветная занавеска, по всей видимости изображавшая театральный занавес...
И кругом порядок. Настолько идеальный, что я даже испугалась в первый момент — окна оказались феерично чистыми, стекло не было видно вообще. В лучах солнца не кружились привычные пылинки, столы сияли щербатыми, но чистейшими поверхностями, между игрушек не просматривался даже тончайший слой пыли. На миг ощутила себя просто грязнулей — даже в доме Луки я никогда и близко не прибиралась с такой тщательностью...
—...Здесь ничего сложного! — Даша между тем продолжала непринуждённо вещать, проводя меня по кругу и любовно прикасаясь то к подоконнику, то к полочке стеллажа. — Вот увидите, малыши очень послушные! Главное — распорядок дня не нарушать, я вот тут Вам написала всё подробно... — она смущённо протянула мне сложенный вдвое лист бумаги. — Но Вы не переживайте, Алевтина Егоровна, наша воспитательница, сама всё подскажет, если что позабудете!..
Кивнула, кусая губы и пялясь в список невидящим взглядом — страшно, непонятно, непривычно. А ведь могла сейчас лежать в кровати, лениво потягиваться под одеялом и радоваться утреннему солнышку, готовясь встать и попить кофе в блаженном одиночестве, покурить заодно...
Глубоко вздохнула, смаргивая с глаз непрошеные слёзы. В конце концов, я ведь правда могу уйти отсюда в любой момент, верно? За пару дней не развалюсь тут, а дальше реально посмотрим...
— О, а вот и детишки с зарядки возвращаются... — Даша прислушалась, и я тоже уловила приближающиеся детские голоса. — А у нас ещё столы не накрыты! Но вдвоём мы быстренько справимся... Пошли, покажу! — она проворно устремилась к двери, придерживая свой живот.
Сглотнула слюну, на миг подняла глаза в потолок. Широким шагом поспешила за девушкой. — надо так надо, что тут сделаешь...
***
Каша. Не то чтобы я сильно любила кашу, но всегда уважала. Здесь, в общине, я и вовсе привыкла к ней как к ежедневной пище, и это не вызывало у меня проблем. До этого дня...
Почему-то каша в таких количествах внушала лёгкое отвращение. И полное отсутствие собственного аппетита. Да, порции были небольшими, и детей даже не нужно было уговаривать съесть всё, но остатки белой слизи, оставшейся на тарелках, доводили до ошалевшей паники... Нет, я нормально отношусь к мытью посуды, даже в больших количествах после прихода гостей! Но не после целой группы абсолютно чужих детей...
Дарья видела моё недоумённо-сконфуженное выражение лица, хотя я честно пыталась не показывать вида. Пару раз она даже жалостливо поднимала брови, когда я стискивала зубы и стремительно бледнела, стараясь перебороть приступ кратковременной тошноты, отбирала у меня блюдце и сама счищала остатки каши в ведро. Но она деликатно молчала, делая вид, что не замечает моей реакции, за что я была ей искренне благодарна.
Одевать незнакомых детей тоже оказалось не так просто — каждый ребёнок имел собственный запах, чаще приятный, но мозг просто отторгал переизбыток ароматов (от кого-то нежно пахло ванилью и топлёным молоком, кто-то почему-то благоухал сладковатой малиной и сухим сеном, ещё запомнился тёплый запах свежих опилок и дерева, вкусный корицы и кардамона, терпкий молочной смеси и мясных ёжиков, смутно знакомый свечей и ладана, аппетитный рыбного пирога и сушёной мяты... Все, абсолютно все дети воспринимались по-разному. Но из-за постоянной смеси всех этих образов уже болела голова...
Имена. Они сливались в общий гул. Алёнка... Её я почему-то запомнила сразу — светлая кудрявая девчоночка с огромными голубыми как небо глазищами в васильковой юбочке и белых гольфиках, её взгляд снизу вверх казался полным доверия и обожания. Мирон — розовощёкий румяный карапуз в чёрных трикотажных шортиках, который даже толком не разговаривал, но смеялся шкодливо и заразительно на всю группу. Верочка — воздушное жёлтое платьице, пшеничная коса и серые томные глазки, которые она то и дело хитро опускала в пол, при этом умудряясь вызывать желание взять её на руки и чем-нибудь угостить, кажется, младшая дочка Серафимы... Ванятка — русый чубчик, круглые детские очки, книжка с картинками в руках. Ратмир — чернявый паренёк с раскосыми глазами, уже знающий почти все буквы, умеющий читать слоги и складывать пальчики на одной руке...
На улице я просто отупела от свежего воздуха, мелькания разноцветных косынок и панамок, громких детских голосов, нередко скатывающихся в требовательный плач — упал, потерял игрушку, песок в глаза попал, наступил на ветку, хочет в туалет...
Гигиена в целом оказалась самым сложным для меня испытанием. А уж мытьё горшков...
Нет, Боже упаси, я никогда не была брезгливой! Когда-то я старательно меняла дочери памперсы, с восторгом устраивала водные процедуры, целовала нежные пяточки и розовые ягодички, тыкалась головой в мягкое пузико... Но это была моя дочь! Родная! А эти дети... Чужие. Абсолютно. С другим мировоззрением, воспитанные в иных традициях, живущие по своим правилам. Они почему-то воспринимались вовсе как отдельная ветвь человечества и казались пришельцами с Марса...
Первые пару горшков я помыла практически без эмоций. А потом накрыло — запахи, необходимость помогать чужим малышам соблюдать гигиену, касаться их, брать на руки, иногда мыть, переодевать бельишко... Это было не отвращение, нет. Даже не неприятие. Просто необходимость через силу, невольно вызывающая слёзы. И изредка лёгкие рвотные позывы. И пугающую необходимость чувствовать...
Именно это было реально проблематично — чувствовать. Против воли ощущать чужие эмоции, не отторгать чужое доверие и не противиться чужому недоверию, не испытывать раздражения или излишней жалости. В полной мере осознавать себя тем, от кого зависит чьё-то благополучие и даже безопасность, пусть и в минимальных количествах...
Это совсем не было похоже на наши отношения с дочерью в тот период, когда она была совсем крошкой. Это и близко не походило на наши взаимоотношения с Лизой, Савкой и даже Настей. Там я почему-то остро чувствовала своё право выбора, а здесь и сейчас выбора не было вообще...
Алевтина Егоровна не стремилась меня чему-то научить. Наоборот, она почти не обращала внимания на нас с Дашей, лишь изредка украдкой наблюдала за моими зачастую хаотичными действиями, напоминая мне Луку в первые дни сожительства. Вроде и не лезет, не указывает, просто оценивает со стороны мои возможности и умения...
Хотя, что тут оценивать, если я в реальности никогда прежде не занималась с чужими детьми?! Да и мечтала я делиться с деткам положительными эмоциями и одаривать знаниями, а не выносить за ними горшки и не подтирать сопливые носы...
Сама Алевтина родилась и выросла в общине, с детства возилась с младшими братьями и сестричками, потом с детьми старшей сестры... Как говорится, предназначение своё она знала всю жизнь, ничего другого и не хотела никогда. Трое своих сыновей и младшенькую дочь уже отдала в школу, больше детишек Бог пока не даёт, хотя в свои тридцать два года вполне готова родить ещё раз...
Она не казалась ни доброй, ни злой по отношению к воспитанникам. От души смеялась там, где малыши её смешили, показывала неподдельную строгость там, где она требовалась, проявляла искреннюю заботу в том случае, когда она была необходима. А ещё очень интересно, с настоящим актёрским мастерством рассказывала по памяти сказки или читала рассказы...
Наверное, если бы мы встретились в обычной жизни, там, в городе, я бы ей симпатизировала — красивая, хоть и немного полноватая, румяная, тихая и спокойная, но не затюканная, а именно уверенная в себе, неторопливая, добротная какая-то...
Но здесь, среди кучи малышей, было не до симпатии и не до общения в принципе. Не враги — и то хорошо. И чего уж говорить — она тут явно на своем месте. В отличие от меня...
***
В обеденный перерыв я неслась домой со слезами на глазах и с таким чувством, будто меня не было на свободе как минимум год. Солнце ярче чем вчера, небо голубее чем утром, трава зеленее чем всегда, а за плечами трудовая колония или исправительный лагерь...
Злость на Луку никуда не делась, но почему-то было не до неё. Потом... При встрече можно будет проораться от души, выплеснуть всю ненависть и отчаяние, но сначала надо приготовить чёртов обед...
Дома разрыдалась так, будто не ревела лет десять. Сидела на кровати, покачиваясь из стороны в сторону, не в силах даже поднять руку, и голосила во всё горло. От собственного бессилия, от накрывшей с головой растерянности, от душившей грудь абсолютной безысходности и полнейшей беспомощности. Слёзы катились по лицу, по шее, капали на платье, время неумолимо утекало сквозь пальцы под монотонное тиканье часов, а меня будто разрывало изнутри и полностью парализовало снаружи.
Что я успею приготовить для мужа? Ну что?!
Не хо-о-о-очу-у-у-у... Ничего-о-о-о не-е-е хочу-у-у-у...
Говорят, изменения могут быть обратимыми и необратимыми. И сейчас я отчётливо понимала, что до сегодняшнего дня всё, абсолютно всё в моей жизни было обратимым. Я знала себя, свой организм, свои силы. А теперь во мне с хрустом что-то ломалось... Что-то такое, что уже никогда не станет прежним... Но даже об этом не было возможности подумать. Проанализировать собственное состояние, пережить его, научиться взаимодействовать с новыми ощущениями...
От слёз не становилось легче. Только голова начала гудеть как растревоженный улей на заднем дворе. И время с каждой секундой всё сильнее давило на плечи...
Кое-как встала, прошла на кухню. С какой-то мрачной мстительной радостью поставила на плиту гречку — каша с молоком вполне подойдёт для Луки, да. Ибо нехрен так поступать с женой... Пусть давится! Пусть ест пустую гречку и вспоминает мои супы и котлеты! Пусть ему... ему хуже будет, не мне! Пусть...
Давясь соплями, без сожаления затолкала в банку неразварившуюся толком крупу, во вторую банку налила молока из холодильника. Поставила это добро в авоську, утирая распухшее от соли лицо рукавом платья. Дрожащей рукой погладила спавшего на подоконнике Елизара — какой же он счастливчик... Вышла из дома, оставила сумку на крыльце, сама торопливо обогнула огород, борясь с новым приступом истерики от вида практически родных ненавистных грядок, которые мне с непреодолимой силой внезапно захотелось прополоть вместо того, чтобы возвращаться в сад...
Пачка сигарет лежала на своём месте, в ящике допотопной тумбы. Как и выключенный телефон. Его я трогать не стала — если напишу сейчас Глебу, то точно не смогу вернуться в группу и опозорюсь на всю деревню...
После двух сигарет стало полегче — я ещё хоть что-то в состоянии решать сама, например, могу покурить, пока никто не видит...
Истерично рассмеялась над собой — охуенное достижение. Просто мечта.
Втоптала окурки в землю. Всхлипнула последний раз, пробираясь через огород обратно во двор. Заперла дверь, взяла авоську, поплелась в сторону церкви, кусая губы и стараясь не зареветь вновь практически на пустом месте...