*28*

Я специально не пошла напрямую, а сначала выбралась на площадь к главным воротам храма, прошла через них, а уж после свернула за угол, сбавляя шаг и стараясь как можно дольше держаться в тени деревьев, пытаясь в моменте окинуть взглядом собравшуюся толпу людей и оценить уже начавшуюся трапезу...

Мужа я увидела сразу — его рослая фигура в тёмных одеждах выделялась на общем фоне зелени и относительно светлых костюмов прихожан. Лука не сидел за столом, а степенно ходил между скамеек, отзываясь то к одному страждущему общения, то к другому... Что-то говорил им, хлопал по плечу, с умным видом отвечал на какие-то вопросы... Уже поел? Или меня ждёт? Стыдно-то как со своей гречкой, божечки... Хоть бы она там, в банке, уже допрела до готовности...

— Лука Тихонович! — Серафима, наливавшая кому-то суп из своей большой кастрюли, так и сверлила моего мужа пристальным взглядом с другого края стола. — Садись поешь уже! У меня сегодня солянка. У мужиков спроси — вкусная! И картошка мятая с молоком и маслицем, только утром наколотила из парных сливок... Мяско ещё прямо из печки — могу пожирнее шматок выбрать, а коли нет — постный кусок для тебя найду... — она даже кокетливо улыбнулась, невзначай перекинула косу за спину, когда Лука оглянулся на её голос. — Не побрезгуй, батюшка наш! Я тебе погуще налила... — она с такой искренней доверчивостью в глазах протянула ему плошку со своей дурацкой похлёбкой, что он даже замер на миг. Не удивлюсь, если сглотнул голодную слюну... — Жене твоей и так теперь тяжко на работе, пусть бы и не приходила вовсе... — Сима даже покраснела как девица на выданье, томно опуская голову и скалясь наивной улыбкой Марьи-искусницы. — Садись, Лука... А то так совсем голодным останешься...

Вот же сука, а! Сюда повернись и посмотри наконец, что здесь я уже, гадюка белобрысая!

Ускорила шаг...

— Благодарствую, дочь моя, — голос Луки оставался спокойным, но в нём трещал лёд. — Ты бы сначала мужа своего накормила, — он медленно кивнул в сторону Степана, сидевшего в толпе мужиков по другую сторону лавки. — А за меня не волнуйся...

— Вон твоя идёт, Тихонович! — кто-то наконец заметил меня, где-то раздались смешки. — Старается баба, зря вы тут гоните...

Серафима метнула в меня такой взгляд, что я едва не споткнулась. Хотела ответить ей чем-то подобным, но она уже отвернулась. Проигнорировала слова, сказанные Лукой про мужа, демонстративно поставила тарелку на стол, едва не расплескав половину своего вкуснейшего супа...

Только сейчас, под перекрёстным взглядами присутствующих, до меня дошла вся абсурдность ситуации. Стало совсем стыдно — соседка батюшке и первое предлагала, и второе, а он не согласился. И ради чего? Ради недоваренной гречки, Господи прости...

На Луку старалась не смотреть. Опустила глаза, лавируя между скамеек и тихо отвечая на приветствия. Подняла к груди авоську с двумя банками, прижала к себе, мысленно мечтая споткнуться и уронить это добро, чтобы муж и правда нормально поел приличной солянки и пюре с маслом...

— Ну здравствуй, жена, — голос Луки был тихим, напряжённым даже. Он протянул руку, коснулся моего плеча, машинально уводя меня на пару шагов в сторону от края стола. — Ну как твой первый день?..

— Нормально, — отмахнулась от несвоевременного в данный момент вопроса, подняла на него виноватый взгляд, интуитивно отодвигаясь от людей ещё на несколько метров и увлекая мужа за собой. — Слушай, я... — я нервно облизала губы, оглядывая затылки сидящих неподалеку мужиков. — Я ничего не успела, Лука, прости. Тут... гречка. И молоко. Больше ничего, — я суетливо пожала плечами, заливаясь краской. — Давай, короче, я пойду, а ты... Ну... Поешь там, что тебе Сима вон предлагала... — я брезгливо покосилась на соседку, которая так и продолжала нарочито игнорить своего Стёпку, размахивая половником. — Суп и всё такое...

Лука смотрел на меня как-то удивлённо-сочувственно, даже слегка насмешливо. Изобразил такое участие на лице, слушая мою сбивчивую речь, что мне даже захотелось исповедаться.

— М-м-м-м... Сима, значит, предлагала... — он неторопливо огладил бороду, будто правда крепко задумался над моим предложением.

— Ну да... — я заискивающе закусила губу, стараясь не встречаться с ним взглядом. — Мне уже обратно бежать надо...

Молчание длилось несколько секунд.

— А сама ела что-нибудь, Хеония? — голос Луки неожиданно стал строже и грубее.

Усиленно закивала, прижимая к себе авоську.

— В саду ела! Там ёжики были...

— Хорошо, — муж одобрительно сложил руки на груди, прищурился куда-то вдаль. — Вон там, за тем крайним столом, ступай накрой мне. Тарелка моя тут стоит, забери сначала, — он едва заметно вздохнул, указав взглядом на несколько нетронутых приборов, среди которых уже стояла сполоснутая Симой знакомая глубокая плошка. — Потом уж побежишь...

— Всё-таки гречку будешь? — я наконец подняла на него замученный взгляд, кривясь, будто у меня разболелись зубы.

— Я люблю гречку, — Лука внезапно мельком улыбнулся в бороду. — Полезная во всех смыслах, — он степенно отступил назад, демонстративно уступая мне дорогу.

Боже... Господи...

Щёки из розовых стали пунцовыми, пока я плелась к указанному месту на задворках самого немноголюдного стола.

Чёрт-чёрт-чёрт! Лучше бы муж наорал на меня что ли, предъявил претензию, что не смогла приготовить чего повкуснее! Я бы поняла, по крайней мере! А так... Ощущение, будто я не в прямом смысле в чём-то виновата, а просто сама по себе дура дурой...

Быстро достала из сумки свои несчастные банки. Неуклюже вывалила ненавистную гречку в миску, молоко налила в большую глиняную кружку — захочет, сам добавит прямо в кашу. Непригодившуюся тарелку для второго подставила под пиалу, на её край положила ложку. Скомкала авоську, засунула подмышку...

Неуверенно оглянулась на Луку, избегая чужих любопытных взглядов. Едва слышно взмолилась:

— Я пойду уже, да?!

— Иди, — Лука ответил тихо и просто, приподнимая подол своей рясы и переступая скамейку, чтобы сесть. — Бог в помощь тебе, Хеония. Спасибо за обед, — он спокойно взял ложку, плеснул на гречку немного молока, принялся есть кашу, с невозмутимым достоинством расправив могучие плечи...

— Приятного аппетита, — пробормотала, с жалостью и стыдом глядя на свою стряпню. Не дожидаясь ответа, быстро зашагала прочь — слава Богу, мне правда пора возвращаться в садик...

***

Вторая половина дня тянулась нескончаемо медленно. Милые детские лица слились в один сплошной портрет; голоса отдавались в голове гулким эхом, превратившись в какой-то навязчивый фоновый шум; безупречно чистые, хоть и видавшие лучшие времена коридоры садика всерьёз казались стенами тюрьмы. А от мысли о том, что весь этот кошмар завтра повторится вновь, мне реально хотелось выть. И не только завтра, а и послезавтра, и послепослезавтра, и на следующей неделе, и теоретически через год, и где-то в параллельной вселенной всю жизнь...

Наверное, я принимала только два варианта для подобной трудовой деятельности в своей судьбе — крайняя нужда или искреннее удовольствие от процесса. Но ведь у меня нет ни того, ни другого! Так нахрена?! Нахрена я сюда полезла? Зачем я по доброй воле лишила себя прекрасных часов безделья и возможности делать то, что мне нравится? Какого чёрта я собственными руками загнала себя в эту кабалу? Ради чего? Неужели я у Луки на сигареты не насосала бы? В смысле, не выпросила... Или Глеба не развела бы на мелочь пару раз в месяц? Мне от него много не надо, содержать даже не требуется... Но нет же, захотелось за каким-то лешим по справедливости всё, стать самодостаточной во всех смыслах женщиной! Себя показать, людей посмотреть... Дура! Господи, какая же я дура...

***

Дома мечталось только об одном — лечь. Смотреть в потолок стеклянными глазами, глотать горькие слёзы и уныло думать о бренности бытия. Ибо даже эта самая пресловутая бренность бытия, оказывается, не так страшна, как будни на работе, и думать о ней гораздо приятнее, чем о завтрашнем дне. И жалко себя так, словно я провалилась в бездонный колодец, из которого не смогу выбраться уже никогда...

Не легла, да. Потому что в памяти периодически всплывала трогательно-хитрая, в меру упитанная и розовощёкая физиономия соседки, со всей щедротой души протягивающей Луке тарелку с наваристой солянкой. И если ситуация с должностью в саду вызывала душевную панику и стопроцентную уверенность в том, что в данной стихии мне не справиться, то случай с этой нахальной бабой наоборот придавал сил и напоминал о том, что готовить я умею ничуть не хуже неё, и мне раз плюнуть состряпать нормальный ужин для всей семьи. А даже если и нет — всё равно да! Потому что стоять у плиты легко и просто в сравнении с выполнением каких-либо обязанностей за вознаграждение... По крайней мере мне!

Физических сил не осталось и в помине. Две тушки курицы для семейной трапезы никак не рубились даже тесаком, рис абсолютно не желал промываться под ледяной струёй... Но я упрямо орудовала ножом и, стиснув зубы, бесконечно сливала воду с крупы. Прихрамывая, сходила в огород за зеленью, даже красиво распределила будущий ужин на противне, прежде чем засунуть его в духовку... Салат резала уже сидя, ибо ноги зудели до боли. И чем чаще я присаживалась, тем труднее с каждым разом получалось вставать...

Едва пришли дети, как я сдала все полномочия Лизе и поплелась в душ. А после, даже не просушив волосы, рухнула в кровать, наплевав на установленные порядки — я устала. Хотела поплакать напоследок, но банально не успела — вырубилась, едва коснувшись чугунной головой подушки, оглушённая тишиной спальни и стрекотом кузнечиков за открытым окном...

***

Утро.

Что спала, что не спала...

Воробьи за окном свободны как ветер. Поют, радуются новому дню, теплу, самой жизни. Бабочки тоже беззаботно порхают, не задумываясь о будущем. Даже чёртовы коровы, уходящие с самого утра на пастбище, имеют больше воли, чем жена священнослужителя...

***

Ещё один вычеркнутый из жизни день. Грузный, вязкий, равнодушный, как монотонный дождь. Пустой. Бессмысленный...

***

Вечером всегда хуже всего — в надрывных кроваво-красных лучах заходящего солнца как-то машинально подводятся итоги прошедших суток, греют приятные воспоминания прожитого дня, рождаются планы на завтра...

Планов больше нет. Событий тоже. Только погружение в бессознательное, называемое сном...

***

Именно этого я боялась больше всего — дня сурка. И ладно бы как раньше — одно и тоже, но хотя бы можно самостоятельно выбрать, в каком именно месте зайти на этот замкнутый круг, можно самой решить, в какой последовательности разгребать рутинные завалы, можно изредка сфилонить в мелочах и позволить себе иллюзию разнообразия...

А теперь миражей не осталось. Ни черта не осталось, похоже, кроме заклинившего цикла повторений одних и тех же событий — снова встать уже заранее уставшей, прийти по росе в детский сад, украдкой вытирая привычные и какие-то бессмысленные слёзы. Продержаться до обеда, отнести Луке что-то из еды. Вернуться, дотерпеть до вечерней прогулки, попрощаться с Алевтиной и пожилым охранником (на самом деле сантехником, слесарем и дворником в одном лице, по совместительству мужем одной из поварих), вернуться домой. Встать к плите, машинально приготовить ужин, переделать какие-то мелкие дела. Принять душ, лечь в кровать. Иногда, если муж к тому времени уже дома, ещё бесцельно помолиться перед сном.

День, второй, третий...

Я знала, что где-то там, впереди, будут выходные. Но мне вопреки логике хотелось, чтобы их не было. Совсем. Чтобы заебаться вусмерть, назло другим сломаться окончательно психически и физически, стать собственной тенью. Дабы всем на свете стало предельно ясно, насколько же они были жестоки и бесчеловечны, вынуждая меня идти на такие жертвы...

От жалости к себе уже подташнивало. Внутри копилось что-то чёрное, злое, бескомпромиссное... А Лука только подливал масла в огонь, абсолютно не замечая моего состояния, словно ничего из ряда вон не происходило. Практически всегда молчал, иногда хмурился, изредка улыбался, периодически спрашивал, как у меня дела, будто ему не доносили об этом другие, говорил, что я устало выгляжу, пару раз даже оставался с Лизой мыть посуду, а меня отправлял спать. И совершенно не требовал супружеского долга — когда он приходил в постель, я к тому моменту обычно видела уже десятый сон...

***

Пять дней. Одна рабочая неделя.

Конечно, я знала, что поначалу всем бывает тяжело. Что первые смены на новом месте у многих вызывают состояние тревоги и стресса. Что дальше должно стать легче...

Но легче почему-то не становилось. Только физическая усталость пудовыми гирями оттягивала руки и ноги, а внутреннее сопротивление создавшейся ситуации железными цепями сдавливало грудь и лишало воли.

И по-хорошему надо было что-то решать...

Но я отложила принятие решения на ненавистные выходные. Которые наступили на удивление быстро...