*32*
Ну вот, даже не пришлось ничего выдумывать, чтобы сказаться больной и без зазрения совести остаток дня проваляться в кровати. Бойтесь своих желаний, как говорится...
Я распласталась на животе, откинув подушки в сторону. С откровенной тоской смотрела в стену, игнорируя мужа, который наводил порядок на столе, шурша своими унылыми умными книгами и бесполезными исписанными тетрадками.
— Лука...
Ответа не последовало, но шорох прекратился.
Я кое-как перевернулась на бок, подтянула к себе одеяло. Подняла взгляд, следя за понурой мужской спиной, обтянутой свободной льняной рубахой, маячившей перед глазами.
— Лука, а зачем люди женятся?
Думала, мой вопрос хоть немного поставит его в тупик. Заставит задуматься, вызовет желание что-то объяснить, может, вынудит испытать сожаление за содеянное...
— Чтобы вместе идти к Богу, — он нехотя буркнул в ответ, даже не взглянув в мою сторону. — Одному тяжело, вдвоём легче. Ты же читала Писание, священные книги, должна знать.
Я?!
А, ну да... Листала что-то... Наверное...
— А если... не знаю? — я облизала пересохшие губы, прищурилась, с каким-то наслаждением строя из себя дурочку.
Он шумно выдохнул. Повернулся на пятках, в упор разглядывая меня. Поджал губы, пряча раздражение...
— Это вы в своём культе потребления давно решили, что люди вступают в брак исключительно ради удовольствия и выгоды. Как оно — брак удовлетворяет потребность в общении, поддержке и партнерстве... Не так у тебя в замужестве было? — Лука презрительно скривился. — Семья нужна, чтобы самому учиться благости, а не ждать от другого милости. Не свою потребность в общении удовлетворять, а другого человека. Не ждать поддержки, а давать её. Не нуждаться в заботе, а самому заботиться. Другими словами — чтобы жить праведной жизнью, идти к Богу, — он махнул на меня рукой, снова вернулся к своим записям.
Эм-м-м...
То есть не для взаимного содействия в горе и в радости, не для общего счастья в богатстве и в бедности, не для помощи друг другу в болезни и здравии, не для вот этого "мы есть друг у друга", а только для того, чтобы бескорыстно отдавать и при этом идти к Богу?
Почему-то привычно вспомнила Глеба — я выкладывалась полностью в нашей семье. Душевно, физически, эмоционально. Из последних сил. Ждала того же в ответ. А он меня бросил... Просто отпихнул, как уже использованный ресурс, и пошёл дальше... Какой Бог?! Где он был, когда муж так поступил?! А главное — за что? Что я сделала плохого этому миру, блядь...
Стиснула зубы, чувствуя, как на глаза невольно наворачиваются слёзы — горькие, злые, полные кипящей несправедливой обиды и жёсткого разочарования, привычной непримиримости.
А сам Лука? Женился без любви, слова доброго мне ни разу не сказал, теперь вот выпорол... Где здесь вообще про божественное что-то?!
— И... И как к нему идти по-твоему? — я сглотнула ком в горле.
На этот раз Лука поднял уверенный тяжёлый взгляд исподлобья прямо мне в глаза.
— Как идём, так и идти. Или ты умеешь по-другому? — он скептически выгнул бровь. — У нас такой путь. У других — другой, — Лука перенёс книги на полку, поправил занавеску, вернулся к столу.
Помолчала немного, честно пытаясь понять сказанное им. Откинулась на подушку, легла полубоком, глядя в деревянный потолок...
— Ольга... Она, наверное, правда помогала тебе идти к Богу, — не вопрос с моей стороны, не утверждение, просто рассуждение вслух. — А я-то чего...
Муж замер. Не оглянулся... Опёрся кулаками о столешницу, опустил голову...
— Ольга... — его глухой голос дрогнул на имени покойной жены, — помогала моей душе видеть хорошее, так скажем. Теперь, видимо, пришло время вытащить на свет Божий всё остальное... — он невесело усмехнулся, глядя в одну точку. — Ты отлично справляешься.
Тупо хлопнула глазами. Нет, определённо лестно, что его выворачивает наизнанку рядом со мной, но... При чём здесь в принципе семья?
— Ладно... — прошептала, на миг даже забыв о боли. — Допустим... А ты? Зачем ты мне нужен?
— За тем же самым, — Лука хлопнул себя по бокам, явно завершая разговор и переключаясь на какие-то другие мысли. — Отдыхай, Хеония, — он поспешно шагнул к выходу, через секунду за ним захлопнулась дверь, оставляя недосказанность висеть в воздухе...
Обиженно шмыгнула носом, вновь укладываясь поудобнее и изучая любимый потолок.
Вместе идти к Богу... Вот с Глебом мы вряд ли вообще куда-то шли — зависли в одной плоскости, наелись разочарований, выбились из сил, обросли претензиями. Наверное, наш брак был бы другим, если бы мы умели видеть друг в друге что-то иное, кроме источника удовольствий, партнёра по быту, так необходимого единомышленника... Но это наверняка не уберегло бы нашу семью от распада. Или уберегло бы?! Нет, однозначно нет... Слишком просто было бы. Или слишком сложно...
***
За окном постепенно наступал вечер — солнце ещё не село, но неуклонно катилось к закату, окрашивая редкие облака багрянцем и перламутром. Ветер изредка игриво шевелил занавеску, кузнечики надрывались будто из последних сил. Дневной застоявшийся знойный воздух в спальне постепенно сменялся умиротворённой прохладой...
Слышала, как Лука зачем-то выгоняет из гаража свою машину — собрался куда-то ехать. Меня не предупредил даже...
Из кухни доносились весёлые голоса детей — Лиза готовила ужин, Савка пытался мыть посуду, как всегда игнорируя детскую подставку — он, конечно, не маленький мальчик, и до крана дотягивается отлично, но для более серьёзных и продолжительных дел лучше бы вставал на Настюхину ступеньку, иначе воды на полу будет...
Тихо вздохнула, стараясь не шевелиться лишний раз, но осторожно вытягивая под одеялом ноги — затекло всё безбожно. Зато если не напрягать спину — боли почти нет...
По официальной версии я обгорела на солнце, и теперь отлёживаюсь с плохим самочувствием. Лизка не раз порывалась намазать меня сметаной, но отец уверил её, что уже сам обо всём позаботился.
А ведь мы собирались сегодня продолжать работу по расчистке участка. Лука говорил, что надо будет собрать камни, выкорчевать пни, продолжить пилить сухие деревья, часть из которых превратится в дрова, а ветки пойдут в костёр...
Чувствовала ли я себя виноватой за то, что подвела всю семью? Безусловно. Но гораздо сильнее ощущалось чувство стыда... Почему-то прежде всего именно перед строителями, хотя они даже не видели всю эту позорную сцену. Перед соседями тоже... Но не так масштабно. Перед Лукой... Ну в какой-то мере и перед ним, пожалуй — я опять не оправдала ожиданий, снова разочаровала, вновь отличилась. Но это слабое осознание неловкости перед мужем оказалось слишком ничтожным — он ведь знал! Знал на ком женился! Так какие ко мне претензии? Конечно, я тоже подозревала, за кого выхожу замуж... Но я была уверена, что мы поладим, если Лука научится уступать мне! А не вот это вот всё...
Прислушалась к звукам с улицы — муж уже вернулся?!
Как-то незаметно отлегло от сердца — либо в магазин ездил (хотя он обычно ходит пешком), либо к кому-то в деревню. Судя по аккуратному щелчку автомобильной дверцы — поездка прошла удачно, и он пребывает в нормальном расположении духа...
Через несколько минут послышались негромкие голоса в коридоре, удивлённые, но вполне сердечные возгласы детей. Кажется, приветствия...
Сердце сделало кульбит. Лука кого-то привёз в дом? Только бы не родню...
Дверь размашисто распахнулась. Муж не вошёл в спальню, а придержал ручку, пропуская впереди себя... Марию Михайловну!
Даже приподнялась на локте, удивлённо хлопая глазами на сердобольную старушку, деловито пересекающую комнату.
— Баб Маш, здравствуйте...
— Здравствуй-здравствуй, Снегурка, — Мария Михайловна водрузила на стол небольшую авоську. — Чисто-то у вас как, красиво всё... — она поправила обеими руками завязанный под подбородком цветастый платочек. Выдвинула из-под стола стул, подтащила его прямо к кровати, чинно уселась, сложив ладошки на коленках. — Ну рассказывай, горюшко ты моё неприкаянное... Что на этот раз учудила? Чем батеньке нашему не угодила?
Эм-м-м...
Бросила вопросительный взор на Луку, но он только недовольно нахмурил брови.
— А то ты не знаешь, Михайловна, — муж процедил сквозь зубы, наградив меня презрительным сердитым взглядом. — Вся деревня судачит...
— Та знаю, конечно, — бабушка Маша беспечно отмахнулась, принялась спокойно и методично выкладывать из своей холщовой сумки какие-то баночки и мешочки. — Но я не тебя спрашиваю, Лука Тихонович, — она неторопливо достала футляр, вытащила из него свои древние очки, водрузила на нос. Важно приступила к изучению своих же склянок, подписанных корявым почерком. — Ну показывай, девонька, что там у тебя страшного случилось? Что этот ирод проклятый нонче сотворил?..
Снова подняла на мужа неуверенный взгляд, но тот только кивнул, складывая руки на груди и приваливаясь плечом к стене, наблюдая за старушкой.
Со вздохом села, прижав одеяло к груди. Повернулась спиной к бабе Маше, убрала волосы вперёд...
— Ну-у-у-у-у... — Мария Михайловна наклонилась ко мне, скрипнув стулом. Невесомо прикоснулась к плечу своей сухонькой прохладной ладошкой. — Даже не вполсилы лупил, Лука Тихонович. Красоту портить негоже, это верно... А ей и так урок будет... — она взяла со стола какую-то баночку. — Сейчас помажу, сразу легче станет. Завтра сам мазать будешь — как только в кожу впитается, так сразу можно ещё... Простыню ненужную ей постели — мазь больно жирная, густая получилась у меня в этот раз... — она заграбастала из склянки целую пригоршню белёсого студня, похожего на топлёное сало, шмякнула эту субстанцию мне на плечи...
Кожу мгновенно захолодило тонкими иголочками, в воздухе запахло какой-то хвоей, ментолом и чем-то едким, но даже приятным. Я прямо чувствовала, как мазь стремительно тает от человеческого тепла и тяжёлыми каплями ползёт по лопаткам...
Мария Михайловна старательно, но практически неощутимо втирала своё снадобье сначала в шею, потом в лопатки, в поясницу...
— Оголяйся давай, ниже намажу, — она снова щедро зачерпнула мази. — Лука Тихонович, шёл бы ты... по своим делам уже. Али совсем заняться мужику в доме нечем? — она грозно глянула на него поверх очков. — Не смущай дивчину...
Лука угрожающе оскалился.
— Она мне жена вообще-то...
— Ступай, говорю! Сначала дел натворят, потом ещё препираются... — он осуждающе вздохнула. — Мне ещё пошептать надобно, иди. Свечку мне только принеси!
На удивление Лука послушался. Оттолкнулся от стены, сверкнул в мою сторону недовольным взглядом, но вышел из спальни, демонстративно негромко припечатав дверь. Сразу стало легче дышать...
— Что это за мазь? — я первая нарушила молчание, подставив баб Маше голые ягодицы и бедро, уже практически получая удовольствие от манипуляций чужих рук. — Пахнет сильно...
— Пахнет, конечно, — старушка безмятежно кивнула, ловко покрывая меня очередным слоем жира. — Завтра ещё помажешься, и всё как рукой снимет. А коли захочешь — приходи потом ко мне, я тебе рецепт запишу. Я много чего знаю... И как кашель унять, и как язву желудочную погасить, и как шишки геморройные облегчить, и как вымя у коровы вылечить, и как лицо омолодить...
— Лицо омолодить? — я нетерпеливо перебила баб Машино бормотание, ибо остальное меня как-то не заинтересовало. А вот отсутствие кремов для лица — очень даже животрепещущая проблема. — И как?!
— Хм... — старушка улыбнулась. — Вот придёшь в гости — расскажу. Там и травки есть, и слова специальные...
— И что, помогает? — я скептически усмехнулась, тут же теряя интерес к волшебным мазям из разряда домашних средств — дорогую уходовую косметику они всё равно не заменят. Наверное...
— А то! Посмотришь...
Дверь снова распахнулась, Лука бесцеремонно зашёл внутрь, насмешливо косясь на мои оголённые прелести.
— Простыню принёс, — он торжественно возложил рядом с моим коленом сложенную тряпку. — И свечку вот... Вонючее какое у тебя лечение, Мария Михайловна...
— Принёс — положь и иди, — баб Маша осуждающе покосилась на него, ворча вполголоса. — Как рука-то поднялась на жену родимую... Ууу, окаянный...
— Да! — я повернула голову, обиженно зыркнула на мужа, чувствуя поддержку со стороны. — Тебя бы так...
— А ты сама помалкивай! — старушка неожиданно повысила голос. — Радуйся, что к позорному столбу на площади не привязал и не хлестал, пока рука не устанет! Разговорилась она... — она добавила ещё мази. — Дюже общительная, смотрю, у тебя жена-то, Лука Тихонович! Распоясалась она, погляжу! Ты, батенька, в следующий раз прут ивовый бери...
— Да я... — я аж задохнулась от возмущения, но честно продолжала сидеть неподвижно. — Я ничего не сделала же...
— Не сделала она... — Мария Михайловна наконец закончила, принялась вытирать руки каким-то платочком. — Ложись давай, бедовая... Воском тебя покатаю, пошепчу...
Лука грозно нахмурился, наблюдая за тем, как старушка чиркает спичкой и поджигает пучок какой-то сушёной травы.
— Мария Михайловна, ты в моём доме свои бесовские заговоры читать удумала?
— Иди отседова, сказала тебе! — баб Маша даже бровью не повела, устанавливая зажжённую свечу на подставку. — Напужал девку, до лежачего состояния довёл, детей ласки лишил, а всё туда же — учить он меня будет... Ирод и есть! Окаянный! Иди молись, говорю, Лука!
Прыснула в ладонь, не сумев сдержать смех. Послушно улеглась на расстеленную тряпку — спина действительно занемела и перестала болеть, и я блаженно распласталась на лопатках. Краем глаза успела заметить, как муж тоже сосредоточенно сжал губы, пряча усмешку, прежде чем выйти из спальни и прикрыть за собой дверь...
— Глаза закрой.
Закрыла.
Баб Маша что-то тихо и умиротворяюще зашептала надо мной, нараспев растягивая слова. Иногда брызгала святой водой, изредка, едва касаясь, проводила по телу тёплыми сухими ладошками, снова бормотала свою не то молитву, не то заговор...
— Спи. Спи Снегурка...
Расслабилась окончательно, с чистой совестью проваливаясь в сон...