Глава 11 · Не от мира сего

– Я должна присутствовать. Я – адептка Идариса и дочь ректора Академии. Мой долг – отстаивать интересы магов. Любых.

Гвин скрестила руки на груди, давая понять, что не уступит.

–Это особый совет королей и их приближенных советников, а не невесток, кем бы они ни были, – Бариан Мейхарт тоже не собирался сдавать позиции.

– Я не доверю незнакомым людям решать судьбу Ивроса и всего его рода, – чародейка гордо задрала подбородок.

Король хотел ответить, но в дверь кабинета постучали.

– Ваше величество, все собрались в большом зале, – раздался голос Дарона. – Ждут вас.

– Скажи, что я уже иду, – громко отозвался монарх, а затем устало потер виски и тише добавил, обращаясь к Гвинейн: – Ты можешь взять девочек и послушать с галереи второго этажа. Так делать нельзя, конечно, но вы – любопытные женщины, вам никто не указ.

Гвин дернула бровью.

– Только дай мне слово, что не станешь вмешиваться, – Бариан Мейхарт поднялся из-за письменного стола и направился к выходу.

– Постараюсь, – коротко отозвалась адептка, следуя за ним.

К тому моменту, как ей удалось отыскать в библиотеке Девану с Имерией и убедить их пойти с ней и подслушать заседавших, совет уже шел вовсю.

Три девушки встали в полумраке галереи, там, откуда им открывался весь зал, но их самих не было видно из-за развешенных гобеленов, изображающих гербы.

Три темно-серых дубовых листа Мейхартов на серебряном поле.

Желтый ключ и корона на красном поле – герб Касмонтов из Брайгхора.

Черный дуб Эверхилов из Валиндера на желто-зеленом поле.

И герб Стормфордов из Кресмарка – золотой змей с львиной головой на синем поле.

Все они собрались спустя неделю после свадьбы Криса по призыву Бариана Мейхарта. Обсуждали наличие импери на их территориях.

Столы поставили в форме квадрата, чтобы представители четырех королевств чувствовали себя в равных условиях. Монархи, их наследники и ближайшие советники – голос здесь имел каждый. Но, пожалуй, больше всего собравшихся интересовало, что скажет Бариан Мейхарт. Ведь поначалу Эверхилы и Касмонты посчитали причину их сбора нелепой – колдун как колдун, что тут такого? – а вот Стормфорды решили, что раз колдун завелся на землях Мейхартов, то это исключительно их проблема. Но король Бариан говорил громко и обстоятельно, и в итоге каждый изменил свое мнение.

Он начал с рассказа о том, кто такие импери, что они умеют и чем опасны. Он напомнил о войне с ними. И о роде Хагморов, который помог эту войну выиграть, а сам очутился в изгнании на землях старого Нордвуда. Потом Бариан Мейхарт поведал историю предательства и убийства почти всех Хагморов с последующим разделом большого Нордвуда на четыре отдельных королевства.

В этот момент король Стормфорд вскочил с места и заявил, что если речь пойдет об обратном объединении земель под благовидным предлогом, то слушать он такой вздор не желает. На что Бариан Мейхарт совершенно спокойно заверил, что этот разговор затеян с другой целью и по просьбе мастера Авериуса Гарана – левой руки пресветлого Императора. Эти слова немного уняли Стормфорда и заинтриговали всех остальных. А король Нордвуда продолжал свою речь.

Он рассказал о том, что на территории Нордвуда проживает сейчас всего один импери – последний колдун из рода Хагморов; о том, что Иврос теперь в отъезде, Бариан Мейхарт почему-то умолчал. Однако это не умаляет его власти над землями и теми силами, что протекают по ним. Более того, государственных границ кровь импери не признает. Ее власть распространяется намного дальше. Охватывает всю территорию старого Нордвуда, если не обширнее. Проще говоря, Хагмор – не только импери Нордвуда. Он импери Валиндера, Кресмарка и Брайгхора, хотят они того или нет.

В этом месте Гвин захотелось уточнить, что это все они принадлежат Иву, а не наоборот. Но она сдержалась, памятуя о просьбе свекра.

Вновь заговорил правитель Кресмарка. Он объявил, что столь сильный колдун может представлять опасность для его подданных, и он не желает, чтобы над его землями довлело такое влияние. Эверхил согласился со Стормфордом. А вот Касмонт смолчал, задумчиво взирая на своих возмущенных соседей. И Гвин вновь захотелось подать голос и сказать, что нет никого на свете более заинтересованного в благополучии людей на своих землях, чем Иврос Норлан. Но тут с места встал Бариан Мейхарт.

Король Нордвуда воздел руку, призывая к тишине. Он согласился с тем, что импери действительно влиятелен и может представлять опасность. Однако же лишь он один при этом в состоянии защитить их земли от угроз, которые простым смертным и в страшном сне не приснятся.

В ответ на это громкое заявление Эверхил ответил, что все последние проблемы Нордвуда решала невестка Бариана Мейхарта. Гвин невольно отступила подальше в тень, а Девана хитро улыбнулась и встала так, чтобы прикрыть сестрицу, если вдруг кому-то вздумается посмотреть наверх.

И тут Бариан Мейхарт признался, что разобраться с нежитью в Архейме его невестке помог тот самый импери. И все эти годы именно он, Иврос Норлан, защищал Нордвуд от полного разорения, не требуя за это платы и не вмешиваясь ни в какие государственные дела. Бариан и сам поначалу не был в восторге от такого соседства, но понял, что лучшего защитника его королевству не сыскать. Мейхарты не станут гнать потомка рода Хагморов с земли, которую когда-то не поделили их предки. Напротив, предложат ему остаться, а взамен оказать протекцию Нордвуду.

Стормфорд рассмеялся и назвал Мейхарта старым хитрецом, который прибрал к рукам высокородную чародейку из Идариса, а теперь еще пытается заручиться поддержкой импери и в лицо говорит об этом соседям.

– В чем-то вы правы, мой друг, – губы Бариана Мейхарта тронула легкая улыбка. – Знаете, у Нордвуда давно не было армии. Но сдается мне, что более она ему и не нужна. Теперь на моей стороне два человека, которым я могу доверить защиту моих земель и моего дома. Я пригласил вас не для того, чтобы мы решили, можно ли импери остаться на землях старого Нордвуда. На наших с вами землях. Я ставлю вас в известность, что официально предоставляю роду Хагморов право проживать в Нордвуде на условиях взаимной защиты. И вам, милорды, я предлагаю поступить так же. Потому что импери с древней кровью лучше как друг и защитник, а не как гонимый враг.

Это заявление изумило Гвин настолько, что она не могла поверить собственным ушам. Прямо на ее глазах Бариан Мейхарт защищал Ивроса. Защищал сына своей покойной возлюбленной.

В наступившей тишине нордвудский монарх кинул быстрый взгляд на галереи, а затем перевел его на сына, сидевшего по правую руку от него.

Принц Кевендил Мейхарт был бледен, губы сжаты. Лицо его, бескровное и безжизненное, напоминало цветом льняное полотно. Но перечить отцу он не смел, даже когда дело касалось ненавистного Норлана. Похоже, Кевендил до сего момента попросту не ведал, о чем будет говорить отец.

Но, скорее всего, знала тетушка Керика, хитрая, лукавая особа. Вот что имела она в виду, когда обещала Гвин самого высокопоставленного защитника. Вероятно, она нашла способ убедить Бариана в том, что Иврос нужен Нордвуду.

Далее монархи затеяли между собой спор, но Гвинейн понимала его исход заранее: никто не желал сделаться слабее соседа, поэтому каждый согласился, что наличие дружественного импери на их территориях – здравое решение. И каждый захотел принять его в своих владениях как почетного гостя, чтобы познакомиться поближе и обговорить взаимные условия.

Бариан Мейхарт пообещал, что он передаст их слова импери, когда тот объявится. И короли начали задавать вопросы о Хагморах и их силах.

Но Гвин более не слушала – она узнала все, что было нужно. И убедилась, что в этот раз свекор принял верное решение, не допустив ее на совет. Она бы начала защищать Ивроса, рассказывать о его силе и только бы все испортила. Людям, далеким от магии, такие подробности ни к чему, тем более от подозрительно пылко настроенной королевской невестки. Но теперь импери Хагморы могли не прятаться и не бояться быть изгнанными прочь с родной земли.

Адептка сделала знак Деване и Имерии, что они могут уходить. Имерия скрылась в коридоре первой. За ней последовала принцесса. А чародейка помедлила и, оставшись в одиночестве, легонько погладила живот под плотным шерстяным платьем и улыбнулась своим мыслям.

* * *

Гвин не боялась материнства, скорее никогда не задумывалась о нем серьезно. И надеялась, что станет более чуткой матерью, чем ее собственная.

Она уже пятую ночь подряд засыпала в раздумьях.

Адептка лежала в полумраке своей спальни, задернув балдахин и приоткрыв окно, чтобы впустить немного прохлады с улицы. Ей все чаще казалось, что морской бриз приносит отчетливый запах тины, а горящие дрова в очаге душно пахнут сосновой хвоей.

Тонкая полоска света проникала меж неплотно задернутыми бархатными полотнищами и ложилась поперек кровати золотой линией.

В этом слабом отблеске Гвин клала руку на живот. Погружалась в неглубокий транс. С нежностью наблюдала за золотистым биением жизни внутри нее, которое росло и крепло день ото дня. Слушала засыпающий замок. Размышляла о том, как ее судьба разделилась на «до» и «после» встречи с Ивросом, и о том, какой эта судьба сделается ближе к лету. У чародейки еще оставалось предостаточно времени. Поэтому Гвинейн с удовольствием наслаждалась моментом и пониманием, что она больше не будет одинока. Никому не отнять этого. Никогда. Ни отцу, ни тем более Кевендилу, как бы ни дурны были законы светского мира.

В этот раз переживания оказались особенно остры. И засыпающий разум вернул женщине одно из тех видений, которые посещали ее под действием дурмана, когда она пыталась вырвать Девану из рук носферата. А возможно, это был и не ее разум вовсе, потому что слишком уж приятным оказалось видение.

Гвин вновь вернулась на маленькую лесную полянку в окружении древних деревьев. Их кудрявые кроны мерно колыхались в вышине. С ветвей свисал длинный бородатый мох. Он покачивался на ветру, будто зеленоватые обрывки театрального занавеса. Шелестела листва. В отдалении стучал усердный дятел. Весело щебетала пеночка. Но громче всего журчал ручей, который пересекал полянку и скрывался в зарослях папоротника.

Ледяная вода была чистой и свежей, однако слишком холодной для купания.

Впрочем, сорванец, который ловил лягушек у берега, вряд ли замечал холод вообще.

Мальчишка с короткими алыми волосами и янтарными глазами. Дьяволенок и возмутитель спокойствия с хитрой улыбкой, в которой уже не хватало двух верхних резцов. Он сбросил ботинки на берегу, закатал штанины до самых колен и преспокойно бродил в ледяной воде. Гвин любила каждую веснушку на его любопытном носике так сильно, что сердце замирало в груди.

Мягкий мох устилал полянку сочным ковром, таким ровным и чистым, будто зачарованным. Ни сучка нигде и ни листика. Одно удовольствие побегать босиком. Или просто посидеть на расстеленном одеяле, как старшая девочка, которой выпала почетная обязанность приглядывать за младшим. Судя по всему, роль самой взрослой ей даже нравилась.

Прелестный карапуз в одной рубашонке, светловолосый и голубоглазый, с удовольствием поедал яблочные дольки, которыми кормила его заботливая подруга. Малыш постоянно тянулся к корзине со снедью, и в какой-то момент девочке пришлось отодвинуть ее подальше.

Старшая девчушка выглядела лет на восемь. Румяная и такая же босая, как и остальные. С толстой русой косой. Одетая в простой сарафан оранжевого цвета, который так дивно шел к ее карим глазам.

– Керика, смотри, кого я нашел! – Рыжий мальчишка спешил к ней.

Он протянул ладошки, в которых прятал пойманного лягушонка. Конечно, девчушка перепугалась. Она взвизгнула, вскочила и бросилась прочь, а рыжий проказник побежал за ней.

– Ну что ты! Смотри, какой он милый!

Они бегали по полянке. Девочка пыталась увернуться, а мальчик – догнать ее и вручить находку.

Малыш глядел на них и звонко засмеялся, совсем позабыв о яблоке, которое все еще сжимал в пухлой ручке.

Их возня привлекла внимание двух других детей.

Мальчик и девочка сидели бок о бок на перекинутом через ручей стволе поваленного дерева. Оба лет семи, не старше, но совершенно разные, как день и ночь.

Мальчик был сероглазый и белокурый, в нарядном костюмчике из бирюзового шелка, на который, как и любой нормальный ребенок, уже успел насажать пятен. С высокими скулами и едва заметной ямочкой на щеке. Совсем как у отца и деда.

Его черноволосая подруга обладала удивительным взглядом зеленых глаз, не по-детски умных и внимательных. Поверх ее темно-синего платьица висел кулон в виде толстого золотого паучка на длинной цепочке. Эта забавная подвеска раскачивалась в такт ее движениям, когда дети болтали ногами в ручье. От нее-то и отразился солнечный зайчик, ослепивший Гвин в ее видении.

Холодная вода щекотала пальцы. Дети посмеивались, но продолжали баловаться, уютно сидя рядышком, до тех пор, пока рыжий мальчишка не затеял беготню с лягушонком.

– Остван, не трогай ее! – крикнул белокурый мальчик, который прекрасно знал, каким несносным порой бывает его друг, и потому пригрозил: – Я все твоим родителям расскажу! И мама тебя накажет, раз ты снова пристаешь к Керике! Мор, скажи ему! – Он слегка толкнул плечом черноволосую девочку, чтобы та приструнила своего братца. Но она не отреагировала. – Мор?

Моргевейн неотрывно смотрела прямо перед собой, будто увидела что-то совершенно невероятное.

Она глядела на Гвин.

А Гвин рассматривала ее с таким же чувством: уже в столь юном возрасте Мор была потрясающей. Она сочетала в себе диковатые черты Ашады Норлан и мудрый взор деда, Авериуса Гарана. Ответственность и серьезность своего отца. А еще ее, Гвин, страсть ко всему, чего не видят другие. Окулус и импери вместе. Это ее кровь пела так громко, что ни один дурман не имел над ней власти. И отчего-то Моргевейн видела Гвин и понимала, что та попала в беду. Связь меж ними оказалась прочнее любых чар.

Рыжий Остван остановился. Он перевел дух и с широкой улыбкой обратился к сестре:

– Что там, Моргевейн? Опять бабушка?

– Нет. Что-то не так…

Гвин захотелось закричать, что девочка ошибается. Что все так, именно так, как и должно быть. И с ней не случалось в жизни ничего важнее и лучше, чем Моргевейн и ее брат.

Но видение повторилось.

Мор спрыгнула с бревна в ручей. Не отводя глаз, подошла ближе. А потом плеснула Гвин в лицо ледяной водой, чтобы разбудить.

– Проснись!

Гвинейн села в кровати, ловя ртом воздух. Сон растаял, но ощущение мороза на коже осталось.

Адептка не сразу поняла, почему так холодно в комнате. Сквозняк распахнул окно настежь и выстудил всю спальню.

Гвин торопливо вылезла из-под одеяла. Закрыла окно, лязгнув засовом. Тело под тонкой сорочкой тотчас покрылось мурашками от холода. Чародейке захотелось поскорее вернуться в постель, но она вдруг замерла посреди комнаты.

Догадка была такой внезапной, что всю сонливость как рукой сняло.

Это видение…

Эти дети…

Не все были ее собственными детьми, что очевидно. Более того, Гвин хватило лишь одного взгляда на каждого из них, чтобы угадать их родителей. И то, что она внезапно осознала, вызвало настоящую бурю эмоций. Удивление. Растерянность. Негодование. Гнев. Ярость. И отчетливое чувство, что ей врали в лицо, при этом обвиняя во лжи ее саму.

Гвинейн крутанулась на месте. Запустила пальцы в волосы.

Этот черный замок на утесе посреди дикого леса. Эта комната. Портрет Мейхартов. Бесплодные попытки короля объединить чужих друг другу людей в крепкое семейство. Все это было обманом, очередной манипуляцией. Бариан Мейхарт, который не смог обрести собственного счастья, изо всех сил старался все исправить, но терпел неудачу за неудачей. Он не сделал счастливой жену. Не смог добиться взаимности от Ашады, которая использовала его. Нарушил данные ей обещания. Стал причиной ее смерти и разрушения другой семьи. Сломал сына в стремлении вырастить из него достойного преемника. Избаловал дочь. Окружил ее фрейлинами, которые так и не сумели стать ей близкими подругами, но и сами оказались оторваны от семей. Пытался спасти Нордвуд от нежити своими силами, стыдясь обратиться за помощью. И теперь стоял на том, чтобы Гвин все еще находилась подле мужа. Но страшнее всего было то, что при всем при этом Бариан Мейхарт искренне старался сделать как лучше.

Так продолжаться не могло. Ни секундой более.

Адептка вмиг оказалась подле шкафа. Она рывком распахнула дверцы и вытянула первый попавшийся под руку предмет. Им оказался багряный плащ Академии с оборванным после злоключений в пещерах Чернильной Цепи подолом. Какая ирония!

Гвин торопливо накинула плащ на плечи, прямо поверх ночной сорочки. Ее руки дрожали, когда она боролась с застежками. Чародейка надела мягкие домашние туфли и поспешила прочь из комнаты.

Далеко идти не пришлось. Ей не нужно было ни в башню, ни в конюшню, ни куда бы то ни было еще. Гвин бегом преодолела часть сумрачного коридора. Мягкий ковер заглушил шаги, когда она остановилась перед резной дверью в покои Кевендила Мейхарта. Единственного человека, который мог либо помочь ей, либо погубить все окончательно.

Адептка вошла без стука, ожидая, что в столь поздний час принц наверняка уже крепко спал.

Она ошиблась.

Настолько, что от изумления не сразу поверила собственным глазам.

В свете горящего очага Гвин увидела большую кровать мужа с таким же бархатным балдахином, как и у нее самой. На ней средь сумбура скомканных одеял и простыней она обнаружила обнаженного Кевендила, склоненного в весьма недвусмысленной позе. А его талию крепко обнимали стройные женские ножки. Их прелестная обладательница лежала под принцем в распахнутом кружевном пеньюаре и сладко стонала в такт его резким движениям. Ее длинные белокурые локоны разметались по подушкам.

Любовники повернулись к открывшейся двери.

Девушка сдавленно вскрикнула и попыталась прикрыться подушкой.

Глаза Кевендила широко распахнулись. Однако первый испуг тотчас миновал, когда он понял, кто вздумал заявиться в его спальню. Стыд и растерянность уступили место раздражению.

Впрочем, Гвин не сказала ни слова. Она моментально отступила в сумрак коридора и закрыла дверь. А затем поспешила прочь, на этот раз в свою башню.

Ей хотелось поскорее попасть к письменному столу, но все тело внезапно стало слабым и каким-то чужим. Будто во сне, когда хочешь бежать и не можешь. От увиденного ей почему-то было тошно и смешно одновременно. Человек, перед которым она считала себя виноватой, неверной женой, и сам оказался вовсе не святым.

Ватные ноги вынесли Гвин к лестнице, а оттуда – к большой тяжелой двери. Чтобы не перебудить половину замка и не наткнуться ни на кого из стражников или слуг, чародейка решила пройти через галерею над морем.

Холодный ветер не только освежил лицо и голые ноги, но и успокоил смешавшиеся мысли. Гвин вдохнула полной грудью, чтобы поскорее прийти в себя.

Ночь выдалась ясной. Такой, что впору писать мрачный пейзаж со зловещим замком в центре. Огрызок луны висел на иссиня-черном небе в окружении россыпей белых звезд. А внизу, в темноте, сердитые волны с грохотом бились об острые скалы.

Гвин успела преодолеть половину галереи, когда Кевендил догнал ее.

Принц вынырнул из дверного проема у нее спиной. В порыве чувств он хотел схватить женщину за руку, но та шарахнулась от него, не желая повторить судьбу Ашады Норлан. Повернулась к незадачливому мужу лицом.

Принц стоял босиком на ледяных досках, в одних штанах и наспех натянутой рубахе наизнанку.

– Гвин, это не то, что ты подумала! – Кевендил поднял руки, давая понять, что не угрожает ей. Напротив, пытается оправдаться.

В ответ Гвин ядовито усмехнулась.

– Я только что видела вашу с Имерией животную страсть, – резкий порыв ветра толкнул ее в спину, и чародейка схватилась за перила. – Что я должна была подумать?

Принц провел по лицу ладонью. Нервно сглотнул, подбирая слова.

– Тьма тебя раздери, Кевендил! – Адептка не дала ему опомниться. Ей захотелось наконец высказать ему все, что накипело в душе за недолгие месяцы их глупого брака. – Ты смел обвинять меня в неверности! Ты заставлял меня чувствовать себя виноватой! А сам ничем не лучше! Удерживал возле себя! Зачем? Чтобы исполнить волю отца, только и всего!

Растерянный, бегающий взгляд провинившегося мальчишки, которым Кевендил смотрел на адептку минуту назад, вдруг изменился. Брови принца сошлись к переносице. Прищурились серые очи, скрывающие ледяной гнев, что кипел и пенился в его душе. Перемена оказалась настолько разительной, что Гвин от неожиданности сделала шаг назад.

Тихий, учтивый принц, привыкший к галантности и готовый подчиняться отцу, исчез. Перед ней снова стоял тот самый мужчина, полный необузданной ярости, которого Гвинейн увидела, когда пропала Девана. Только в прошлый раз между ним и неугодной супругой оказался Крисмер, теперь же не было никого. Ярость исказила приятное лицо Кевендила, превратив его в жестокую маску.

– Ты не понимаешь! – выкрикнул он, с негодованием выплевывая слова и уже ничуть не заботясь о том, что Гвин нужна Нордвуду и лично ему самому. – Это совершенно другое! Ты таскалась с этим Норланом! Потом приволокла его в замок! А еще ВарДейк! Я видел тебя с ним! Видел! В твоей комнате! Вы никого и ничего не стеснялись! Ты привела его к себе, зная, что он собирается жениться на Рослин! Ты была неверна мне с самого начала! Такая же, как и все колдуньи! Можешь лишь разрушать чужое счастье!

С каждой новой фразой речь становилась все торопливее и сбивчивее, злее. Крылья носа приподнялись, выдавая отвращение, которое принц испытывал к жене.

К концу тирады он уже орал и жестикулировал, а в его блуждающем взоре горело то самое безумие, во власти которого люди обыкновенно совершают поступки, о которых впоследствии жалеют. И которое тщательно скрывают от окружающих.

Новый порыв ветра налетел с моря. Растрепал алые волосы Гвин, но та даже не заметила его, как не замечала продрогших ног и окоченевших рук. Она смотрела на Кевендила и видела все, наконец, так, как есть. Без притворства и придворной шелухи.

Она видела сломленного человека с пустотой внутри. Человека, которого приучили скрывать свои истинные чувства и боль. Оттого-то смирение и сменялось вспышками дикого гнева.

А потом чародейка разглядела в нем мальчика. Рано потерявшего маму и наверняка такого же избалованного, как его младшая сестра. У этого мальчика была веская причина не любить чародеек. Потому что одна учинила разлад в королевской семье, а после погубила его добрую матушку прямо у него на глазах, средь полей золотой ржи подле Архейма. А другая оказалась неверной…

Ох!

Там, в руинах Архейма, Нордвуд показывал ей все в точности как было, снова и снова. Нордвуд хотел, чтобы Гвин поняла. Пытался предупредить.

Поля золотой ржи. Волны, что омывали черные камни утеса. Сорвавшийся вниз женский силуэт. И маленький детский, напуганный. Убегающий прочь от мужчины, чье сердце затопила безмерная боль. Конечно, Бариан Мейхарт не трогал свою любимую ведьму.

– Это ты убил Ашаду, – догадка казалась такой очевидной. И почему Гвин не поняла этого раньше?

Она крепче вцепилась в перила одной рукой, а другой стянула края плаща на груди.

Кевендил поджал губы. Замотал головой, будто все отрицая, но как-то неуверенно.

– Ты узнал об интрижке отца. Застал его с Ашадой, – продолжала чародейка. – Отец запретил тебе обсуждать это с кем бы то ни было. Обещал, что подобное не повторится. Но ты все равно был вне себя. И спрятался здесь, на галерее, чтобы побыть в одиночестве. Это не Ашада пришла первой, а ты. Она искала тебя, хотела поговорить. Но ты столкнул ее в порыве гнева. Я права?

– Ты ничего не знаешь, – процедил сквозь стиснутые зубы помрачневший принц.

Он взглянул на женщину исподлобья.

– Знаю, – холодно произнесла Гвин. – Это вышло случайно. Ты, скорее всего, просто не рассчитал силы. Но твой отец увидел и пришел в ярость. Он был раздавлен горем и запретил тебе кому-либо об этом рассказывать. Велел забыть тот день. Для всех Ашада Норлан сама бросилась на скалы. Потому что маленький наследник Мейхартов просто не мог стать убийцей в глазах всего королевства.

Чародейка невольно кинула беглый взгляд вниз, за деревянные перила, поежилась. Лететь было далеко. Черные скалы щетинились в сумраке острыми зубьями. Ужасная смерть. И глубокий шок для ребенка.

– Когда Ашада напала на королеву возле Архейма, она пощадила тебя не просто так, – Гвин снова повернулась к принцу и заметила, что его опущенные вдоль тела руки сжались в кулаки. Но адептка говорила совершенно спокойно, без тени страха. – Она хотела, чтобы ты видел, как Трила Мейхарт умирает. Чтобы вырос без матери, как и ее собственный сын – по твоей вине. С самого начала Ашада мстила не твоему отцу. Она мстила тебе, Кевендил. Но вместо того, чтобы раскаяться, ты возненавидел всех чародеек на свете.

Тонкие губы принца тронула кривая усмешка.

– Какое, к дьяволу, раскаяние? – пробормотал он. – Она легла под моего отца, только чтобы заполучить его корону. Убила мать. Разрушила Архейм. Загубила десятки людей. Она заслуживала смерти.

– Ты болен, – Гвин вздохнула. – То, что ты пережил в детстве, что-то в тебе надломило. Но вместо того, чтобы помочь пережить весь тот ужас, тебе запретили вспоминать. А потом еще и на мне жениться велели. На блудливой ведьме. И разводиться тоже запретили, чтобы удержать в семье дочь влиятельного мага.

Адептка оставалась совершенно невозмутима. Внезапно все раздражение, которое вызывал у нее супруг, куда-то испарилось. Даже бурлящий в нем гнев больше никак не откликался в ее душе.

– Самая умная, да? – Кевендил шагнул ближе. Темно-русые волосы упали ему на лицо, добавив облику еще больше мрачного негодования. Гвин не шевелилась. – Нечего рыться в прошлом. От тебя требовалось стать моей женой и спасти Нордвуд от нежити. Но ты связалась с Норланом, начала разнюхивать, – принц кисло усмехнулся. Его плечи дрожали, то ли от холода, то ли от гнева. – А я ведь принял тебя ласково. Оставил ради тебя мою возлюбленную Имерию. А это было непросто, ведь она всегда была рядом. Страдала, глядя на нас с тобой. И я это видел, но ничего поделать не мог. Мы с ней с самого отрочества любили друг друга. С того дня, как ее привезли из Удела в компаньонки к моей сестре. Мы мечтали пожениться, но отец хотел для меня невесту поважнее, чем дочурка местного барона.

Принц дернулся. Невольно вздрогнула и Гвин, однако Кевендил ничего не предпринимал, лишь бормотал полные горечи откровения, блуждая по ней озлобленным взором.

Гвинейн же припомнила каждый колючий взгляд, которыми ее так щедро одаривала Имерия. Вовсе не из-за Деваны, как ей казалось, нет. Из-за Кевендила, которого присвоила, не ценила и всячески огорчала глупая рыжая ведьма.

– Я ведь старался стать хорошим мужем, – внезапно подытожил принц.

– Не льсти себе. Старался ты спустя рукава, – чародейка насмешливо фыркнула. – Делал и говорил по указке отца. И за ваше с Имерией счастье побороться даже не попытался. А я дурой была, что чувствовала себя виноватой, – Гвин шмыгнула замерзшим носом и развернулась, чтобы уйти с ненавистной галереи обратно в тепло замка. – Надо было не слушать отца и давно написать Императору это чертово письмо с требованием разрыва клятвы.

Ледяные пальцы стальным капканом сомкнулись на ее плече. Дернули на себя, не давая уйти. Толкнули к перилам.

Жалобно заскрипели старые балясины.

Гвин ударилась позвоночником о просоленное дерево. Жгучая вспышка боли расцвела в пояснице.

Кевендил навис над ней, прижимая к перилам так, что адептке пришлось отклониться назад, над бушующим морем далеко внизу.

– Я не дам тебе развод, если ты кому-нибудь расскажешь о…

На улице все еще было по-зимнему холодно, и тело промерзло до костей. Однако мышцы среагировали рефлекторно, даже быстрее, чем адептка успела осознать.

Гвин перехватила руку принца за основание большого пальца. Вывернула, заводя за спину. Опасно хрустнул сустав, и Кевендил коротко вскрикнул. А Гвинейн сделала всего один шаг, поднырнув ему под локоть, и оказалась прямо за ним. А затем от всей души пнула ногой в основание туловища, впечатав супруга лицом в каменную стену.

Принц упал. Со стоном перевернулся, зло уставился на нее, прижимая к себе вывихнутую руку. Из разбитого носа тонкой струйкой стекала кровь.

– Я не Ашада Норлан, – Гвин строго глянула на него сверху вниз. – Я Гвинейн Гарана, адептка из Идариса. Не забывайся.

Она протянула принцу руку раскрытой ладонью вверх.

Кевендил взглянул так, точно хотел плюнуть на нее, но никак не решался.

– Ну! – Гвин тряхнула рукой.

Принц нехотя ухватился за нее, и чародейка рывком поставила его на ноги. А потом перехватила его больную руку и вновь вывернула. Раздался новый влажный хруст, сустав встал на место.

Кевендил снова вскрикнул и отшатнулся.

Чародейка злорадно усмехнулась.

– Не все ведьмы одинаковые, Кевендил, – она запахнула плащ плотнее. – Можешь быть счастлив со своей любовницей. Я вас великодушно благословляю. Только молись всем богам, чтобы Иврос никогда не узнал, кто на самом деле виноват в смерти его матери. В противном случае я тебе не завидую.

Адептка пошла прочь, и принц более не смел ей мешать. Но уже в дверях Гвин обернулась через плечо и задумчиво добавила:

– Имерия, кстати, беременна. У вас с ней будет чудесный мальчик, очень похожий на тебя. Иди к ней, пока не простудился насмерть, а она не сошла с ума от переживаний. Ей вредно волноваться, да и у меня нет никакого желания лечить твои сопли.

* * *

Серые рассветные сумерки застали Гвин выходящей из собственной спальни в дорожной одежде адепта и с багряным плащом на плечах. При себе у нее были лишь сумка, с которой чародейка прибыла в Нордвуд осенью, топорик у пояса да небольшая котомка с провизией. Больше ничего.

Гвин тихо миновала коридор и без стука проскользнула в спальню принцессы.

Девана сладко спала, уютно свернувшись калачиком под толстым пуховым одеялом.

Адептка медленно приблизилась. С улыбкой она посмотрела на умиротворенное лицо девочки, на ее приоткрытые губы и тоненькую косичку с металлической бусинкой у виска. Невольно подумала, что будет страшно по ней скучать. Да что там, уже скучает.

Гвин осторожно опустилась на краешек кровати.

– Сестрица, – тихо позвала она. – Сестрица, милая, проснись.

Девана открыла глаза, с трудом продираясь сквозь дрему. С изумлением воззрилась на Гвинейн, будто пыталась понять, правда ли видит адептку, или же это продолжение ее сна.

– Гвин? – сонно произнесла девочка. – Что…

Ее взгляд скользнул по бордовому плащу и остановился на вещах, которые чародейка положила на пол у ног.

– Нет, – Девана резко села в кровати. Упрямо замотала головой. – Нет же! Нет! Ты уезжаешь? Вот… так? Ты же просто сбегаешь!..

Девочка проглотила подступивший к горлу ком. Заморгала, пытаясь прогнать слезы.

Гвин молча придвинулась ближе и заключила ее в объятия. Такие крепкие, на какие только была способна.

– Послушай меня, птенчик, – она погладила девочку по голове, ласково расправляя прядки ее волос, спутавшиеся во сне. – У нас с твоим братом состоялся разговор. Я знаю про Имерию. И про все причины того, почему иногда он такой… не от мира сего. И он тоже многое про меня знает. Мы с ним должны друг друга отпустить.

– Но пастор сказал про три месяца, – Девана крепче прижалась к Гвин, будто боялась, что она исчезнет прямо сейчас. Голос принцессы дрожал.

– Есть особые обстоятельства у нас обоих, которые не позволяют так долго ждать, – Гвинейн вздохнула. – Я отправила Императору письмо с птицей. Кевендил его подписал. Находиться в Высоком Очаге я более не могу.

– Гвин, – девочка всхлипнула. Ее пальцы сжали край плаща адептки. – Не уезжай. Пожалуйста.

– Сестрица, я тебя не бросаю, – чародейка отстранилась, чтобы заглянуть в полные слез глаза. – Мы увидимся, очень скоро. Обязательно.

В носу предательски защипало. Гвинейн пришлось закусить губу, чтобы не расчувствоваться самой.

– Куда ты поедешь? – шепотом спросила Девана. Она из последних сил старалась не заплакать.

– Я пришлю тебе весточку сразу, как устроюсь, – уклончиво ответила Гвин, которой совершенно не хотелось, чтобы ее искали люди короля. Ее свекор, теперь почти уже бывший, не вызывал у адептки такой уж сильной неприязни, хоть и оказался виновником львиной доли ее затруднений. Разговор с Кевендилом лишь упрочил ее мнение, что Бариан Мейхарт – человек одинокий и несчастный, но отчаянно пытающийся сделать как лучше. Хоть Гвин его, в общем-то, понимала, в ближайшие несколько месяцев ей хотелось этого «как лучше» избежать. – И мы увидимся.

– Обещаешь?

– Обещаю.