25. Алекс не сдается

Вайолет

Следующим утром я нахожу на пороге огромный букет фруктов в шоколаде.

На открытке написано:

Тут же хочется выкинуть все это в мусорку, но фрукты шикарные, да еще и в шоколаде, так что разбрасываться ими жалко. Приходится положить в холодильник. Поделюсь потом с мисс Баллок.

На работе меня уже поджидает Шарлин с булочкой и кофе. Я рассказываю ей об Алексе и новом букете. Умудряюсь не разрыдаться, что уже хорошо. Шарлин заявляет, что нам срочно нужно устроить девичник. Я с ней согласна. Боюсь, что Алекс заявится снова и у меня уже не получится ему отказать.

Мы вызываем такси. За руль садиться не собираемся: весь план состоит в том, чтобы надраться. Забравшись на заднее сиденье следом за мной, Шарлин дает водителю указания, а потом добавляет:

– Поговори с ним.

Я отвечаю молчанием.

Мама тоже намекала – достаточно толсто, – что мне пора прекращать свой бойкот. Но я не согласна. Я не переживу, если Алекс снова разобьет мне сердце.

Ну ладно, переживу, но буду много плакать и в итоге наберу двадцать килограммов, заедая стресс. А потом пойду и пересплю с очередным мудаковатым тупицей. Каким-нибудь Рэнди Боллсом. Или даже с Мелвином. Он решит, что моя депрессуха тут ни при чем, и захочет встречаться.

– Ладно тебе, Вайолет. Он так старается. Домой к тебе приходил. Под дверью стоял. Люлей получил от старушки. Нельзя же вечно его игнорировать. И вообще, Даррен сказал, что это все из-за его бывшего агента.

Я не верю своим ушам.

– Ты теперь на его стороне?

– Нет, конечно! – Взгляд Шарлин смягчается. – Если честно, Ви, ты никогда так не убивалась из-за парня. Может, все же поговорите? Хоть мучиться перестанешь.

Легче не становится. Алекс задел меня сильнее, чем Стив, каким бы гадом тот ни был. И все равно в глубине души – я уже говорила, что себя ненавижу? – я не хочу прекращения страданий. Пусть разумом я понимаю, что нужно двигаться дальше, идиотское сердце все еще любит его.

– Давай сегодня не будем об Алексе? Не хочу о нем думать, хочу просто напиться, – говорю я, выходя из такси.

Шар кладет руку мне на плечо.

– Как скажешь, Ви.

В баре мы заказываем целый графин «Маргариты». Болтать мешает паршивая кавер-группа, играющая на сцене. Ну, зато не приходится говорить об Алексе, хотя в мыслях все равно он.

– Вайолет?

Нос обжигает нестерпимый запах дешевого одеколона. Твою ж мать. Курьер из цветочного.

– Фред. Привет.

– Ты меня помнишь! А я тебя узнал. Давненько не виделись. – Он часто кивает, запихнув руки в карманы. Странный чувак.

– Ага. Я недавно переехала. – Покачиваю бокал, наблюдая, как плещется жидкость, и надеюсь, что он не станет спрашивать почему.

Хочется тоже кивать. Нервный тик – заразная штука. Даже интересно, не начала ли дергать головой Шарлин.

– Ну, э, я тут прочитал, что вы с хоккеистом не встречались… – Он пялится в стол, попинывая ножку моего стула.

В последнее время меня только об этом и спрашивают. Я устала от этого и устала скучать по Алексу.

– Ага. Мы, оказывается, были просто друзьями, хотя его член успел побывать у меня во рту.

Только когда Шарлин давится «Маргаритой», а глаза Фреда вылезают из орбит, я понимаю, насколько неуместен мой комментарий.

– А. Понятно. – Фред снова кивает и часто моргает, как стробоскоп. – Ну, так, это, раз вы не встречаетесь, не хочешь в кино сходить или прогуляться?

Я просто смотрю на него – что еще остается? Он месяцами таскал мне подарки от Алекса. Получил от меня сотню баксов чаевых, если не больше. Наверняка решил, что это проявление симпатии. С курьерами не ходят в кино. Да и вообще: если мы куда-то пойдем, я задохнусь от его одеколона.

Молчание, видимо, затянулось, потому что Фред прочищает горло.

– Э… ну… а…

– Слушай, Фред. Здорово, что ты так хочешь меня… м-м… поддержать. Но я сейчас готова ходить в кино только с Шарлин. – Я указываю на подругу большим пальцем. – Только она выдержит мое нытье. Но спасибо за предложение.

– А, понятно. Ну ладно. – Он снова кивает. – Тогда увидимся.

Отказывать ему неловко, но так будет лучше. И вообще, он позвал меня на свидание через секунду после моего комментария про член Алекса. Наверняка решил, что, если позовет меня в кино, я ему отсосу. Ничего, поговори он с Алексом – понял бы, что мне и кино не нужно. Но так было раньше. Я начинаю жизнь с чистого листа, так что никаких больше минетов без обязательств.

– Любит он обливаться одеколоном. – Шарлин разгоняет запах ладонью. – Жалко. Горячий парень.

– Да и да.

– А я говорила, что ты ему нравишься.

– Помню. Не хочешь переквалифицироваться в экстрасенса? Только хрустального шара не хватает.

Рано или поздно мне придется начать с кем-то встречаться, но точно не с Фредом и точно не сейчас. Наверное, Шарлин права: мне действительно нужно поговорить с Алексом и жить дальше. Как бы ни прошел этот разговор, я готова к боли.

* * *

В субботу утром я понимаю, что у меня закончилась чистая одежда. Один из главных недостатков квартир – общая прачечная. Я затаскиваю вещи в лифт и спускаюсь туда. Все стиралки заняты, а помещение провоняло стиральным порошком и луком – спасибо грузному мужику в рваных штанах, жующему сэндвич. Я не хочу ни ждать, ни общаться, поэтому собираю вещи и еду к маме. Продукты тоже заканчиваются, так что я планирую заодно напроситься на обед.

Успев запустить стирку трижды, я складываю вещи под хоккей, попутно поедая второй сэндвич с индейкой и сыром. Мама плюхается рядом. В одной руке у нее журнал, в другой – бокал мартини. Драматично взмахнув рукой, она бросает журнал на столик. На обложке красуется щетинистое лицо Алекса, все еще похожего на сексуального дровосека. Он в последнее время повсюду.

– Завтра идешь на игру, – говорит мама тоном, не терпящим возражений. Она использует его редко, а значит, явно не шутит.

– Какую? – Я сохраняю спокойствие. Надеюсь.

Я понимаю, о чем она, и мама это знает. «Чикаго» вышли в финал Кубка Стэнли. Я смотрела все матчи – частенько в обнимку с бобром. Завтра они играют за кубок.

– Для Бака это первый финал в карьере.

– Но…

– Никаких «но», Вайолет. Ты идешь с нами. И Шарлин тоже. – Она смотрит на меня взглядом типичной строгой мамы. Я бы посмеялась, да только сэндвичи в желудке бунтуют.

– Ладно. – Я и так долго не ходила на домашние матчи. Нельзя вечно избегать Алекса, да и Бака поддержать нужно – для него это пик карьеры. – А это что? – спрашиваю я, кивнув в сторону журнала.

– Тебе принесла. Есть там одно интервью. Весьма увлекательное и познавательное.

Она уходит, довольная, а я провожаю ее ядовитым взглядом. Думает, если скажет так, я заинтересуюсь? Удержаться сложно, но все-таки получается.

Вернувшись домой, я нахожу под дверью огромную коробку кленовых конфет. Снова приходил Алекс. Живот сводит от тревожного предвкушения.

Мисс Баллок, видимо, дожидалась моего возвращения, потому что высовывается в коридор. Сигарета свисает из ее рта вялым тлеющим членом. Зажав ее узловатыми пальцами, она отводит руку назад, чтобы дымить не в коридор, а в квартиру.

– Дружок твой снова заглядывал.

– Вижу. Давно ушел?

– Пару минут как. Три часа просидел, малец. Ушел, только когда ему позвонили. Явно важное что-то. Он и мне подарок принес.

Он прождал три часа? От такой настойчивости ноет не только сердце. Мисс Баллок, на минуту скрывшись за дверью, возвращается с собственной коробочкой кленовых конфет. Черт, умеет Алекс втереться в доверие.

– Ничего не сказал?

– О, сказал, еще как. Только и делал, что говорил про тебя. И спрашивал тоже. Мальчишка влюблен в тебя по уши.

– Не уверена. – Я поднимаю коробку конфет. Под ней лежит тот же журнал, который пыталась впихнуть мне мама, а еще записка и флешка.

«С любовью». Он ни разу не использовал это слово в записках и письмах. Хотел привлечь внимание? Что ж, у него получилось. Журнал без раздумий отправляется в мусорку, а вот флешку я забираю: не могу выбросить. Через пять минут сдаюсь и вставляю ее в телевизор. Жду, пока загрузится видео, и в желудке словно плещется умирающая рыбешка.

На экране появляется Алекс, дающий интервью популярному развлекательному каналу. На нем рубашка и брюки, и он все такой же небритый. Под шквалом навязчивых вопросов он держится неловко и неуверенно. Я цепляюсь за каждое слово и чуть не падаю с дивана, когда он произносит:

– Я люблю Вайолет.

Я ставлю видео на паузу, потом перематываю и несколько раз пересматриваю. Слова не укладываются в голове. Он говорит обо мне. В программе, которую увидят миллионы. Вот уж привлек мое внимание так привлек. Я бы предпочла услышать это лично – но, с другой стороны, сама его избегала. Справившись с шоком, я досматриваю интервью до конца.

Две вещи становятся очевидны. Во-первых, Алекс меня любит. Во-вторых, он очарователен, когда нервничает, а его бывший агент – мудак. Ладно, технически это три вещи. Неважно. Не в этом суть.

Достав журнал из мусорки, я открываю страницу с загнутым уголком. На развороте написано: «Алекс Уотерс, центровой клуба “Чикаго”».

«Я прислушался к сомнительному совету и не учел, как это повлияет на дорогих мне людей».

«Я скучаю по ней. Она моя редкая буква на призовом поле».

«Алекс Уотерс: “Я люблю Вайолет”».

Сердце часто колотится от публичного заявления. Я даже подумываю простить его. Не до конца, конечно. То, что он так сказал, не значит, что это правда. Вполне может оказаться, что статья, какой бы громкой она ни была, – просто очередной пиар-ход, призванный искупить его вину в глазах поклонников. Не хочу говорить ему, что приду на игру. В конце концов, он не предупредил меня, когда решил развалить наши отношения и потоптаться на них.

Я звоню Шарлин и схожу с ума в трубку. Она явно знает причину, так что объяснять не приходится.

– Может, лучше позвонить ему перед игрой? Наверное, не стоит. Он не заслуживает звонка.

– А ты хочешь ему позвонить?

– Да. Нет. Не знаю.

– Наверное, лучше поговорить лично, – советует Шарлин.

– Да. Наверное. Можешь приехать? У меня башка сейчас взорвется.

Шарлин проводит со мной весь день. Я составляю список плюсов и минусов Алекса, но по факту – список всего, по чему я скучаю. Поразительно, его член даже не входит в пятерку. Потом мы с Шарлин пересматриваем интервью пять тысяч раз. Мне бы йогой заняться, помедитировать там, порисовать, не знаю, – что угодно, чтобы закончить с этим идиотизмом.

Уже потом, лежа в постели, я прокручиваю сегодняшние события и долго ворочаюсь. А когда засыпаю, сны снятся самые безумные. Чудовищный член Алекса в них становится супергероем. Он спасает меня от огромной сиськи, которая давит людей на улице. У Суперчлена большие бегающие глазки, и говорит он прямо из дырочки. Вместо ног – яйца, а на спине болтается красный плащ с надписью «ЧЧ». Еще у него есть усики, и говорит он с французским акцентом. В общем, безумный сон, как я и сказала.

* * *

На следующий день я делаю то, чего обычно стараюсь избегать: иду в спа-салон с Шарлин и мамой. Мы распиваем «Мимозу» за маникюрами-педикюрами, потом приводим в порядок волосы и проходимся по магазинам.

При первом взгляде на лед живот сводит. Меня трясет от волнения, и только заверения Шарлин помогают удержаться и не сбежать. Мы занимаем места – такие же шикарные, как и в день, когда я увидела Алекса впервые. Если не считать того раза, когда он ко мне приходил и я выглядывала в глазок, мы не виделись уже месяц.

– О. Кстати. – Мама достает из огромной сумки в ногах три черные подушечки в форме шайб. Одна достается Шарлин, а вторую она передает мне.

– Это что?

– Подпопник.

– Чего-чего? – Не хочу иметь под попой что-то, связанное с хоккеем.

– Чтобы задницу не застудить на стульях. Ну и, – тут она переворачивает подушку, – поддержать команду!

На лицевой стороне шайбы написано: «Вперед, Баттерсон!» Но только у мамы. У Шарлин это «Вперед, Вестингауз!», а у меня – «Вперед, Уотерс!». При ближайшем рассмотрении на обратной стороне обнаруживаются кармашки, за которые можно держаться, чтобы спокойно размахивать подушкой в воздухе.

Я сажусь на нее, все еще посмеиваясь над названием. «Чикаго» выходят на лед, и на арене воцаряется тишина. Шарлин хватает меня за руку, а мама свистит, заложив пальцы. Паника сжимает тело, и я сижу без движения, что случается редко.

Когда на лед выходит Алекс, я резко вдыхаю. Сердце пропускает удар. На секунду кажется, что оно сейчас остановится, но я понимаю, что просто люблю этого человека. Мы давно не виделись, и меня все еще мучают сомнения насчет интервью. Но он так близко; нас разделяет лишь прозрачный барьер.

Он красивый даже небритым. В отличие от других игроков, которые выглядят так, словно выползли играть в хоккей из какого-то переулка, его борода аккуратно подстрижена.

– Господи. Какой Даррен офигенный. Скорее бы конец игры. Вообще не важно, выиграют они или проиграют! – перекрикивает Шарлин вопли толпы.

– Ты что такое говоришь? Конечно, важно.

– Сама подумай: если они выиграют, я шикарно отпраздную в постели. Если проиграют, то можно будет утешить Даррена.

Я медленно киваю, осознавая сказанное. Она права. Неважно, проиграют они или выиграют, в любом случае у нее будет секс. Я завидую ее уверенности. Хотелось бы знать, что принесет сегодняшний вечер и воссоединюсь ли я когда-нибудь с чудовищным членом. Мой бобрик явно не понимает, что это все еще под вопросом, судя по тому, что он намокает заранее. Надеюсь, к концу игры я смогу взять себя в руки и нормально поговорить с Алексом. Всему свое время. И сейчас время игры.

Алекс хмурится, поджав губы. Даже не смотрит по сторонам – просто машет ликующей толпе, направляясь к скамье. Я хочу, чтобы он заметил меня, но вместе с тем не хочу привлекать внимание. Поэтому просто смотрю.

К концу первого периода счет ровный: 1:1. Мне нужно в туалет, но я не хочу вставать с места – боюсь, что меня узнают. Алекс лютует на льду, но никак не может обыграть вратаря. Я практически чувствую, как его это бесит. Шайба, промчавшись по льду черным пятном, попадает к «Филадельфии». Я вытягиваю шею, чтобы лучше видеть, и тут в оргстекло передо мной влетает тело, напугав до полусмерти.

Все повторяется. Эти прекрасные глаза впиваются в меня так же, как и тогда, на самой первой игре. В них шок, удивление – и боже, какие же они сексуальные. Его рот открывается. Я робко машу рукой. Он так близко; если бы не чертов барьер, я могла бы коснуться его потного заросшего лица.

Наши взгляды пересекаются всего на мгновение, а потом он отстраняется от стекла и бросается вслед за шайбой. Весь период я ощущаю на себе его взгляд и часто встречаю его, когда Алекс отправляется на скамью. Он смотрит с надеждой, тревогой, отчаянием и решительностью одновременно. Забавно, но его эмоции в точности отражают мои. Усидеть на месте не получается, и каждый раз, смотря на него, я нервно заламываю руки.

Игра напряженная; команды играют на равных. Под конец третьего периода я уже праздную победу, но тут «Филадельфия» забивает в последние две минуты, сравняв счет. Болельщики беснуются, кричат на вратаря и бесятся на защиту. Вовремя отыграться не получается, и игра переходит в овертайм. Я, позабыв обо всем, прижимаю подушку к барьеру и кричу, подбадривая Алекса.

Он отбирает шайбу у центрового «Филадельфии» и летит к воротам. Обходит соперников с невероятной грацией человека, десять лет занимавшегося фигурным катанием, буквально ведет шайбу в танце, а перед самыми воротами отдает пас Даррену и обходит их сзади.

Вратарь «Филадельфии» следит за Дарреном, а потому не замечает Алекса, выскочившего с другой стороны. Вместо того чтобы пробить самому, Даррен отдает пас. Вратарь не успевает осознать происходящее – уже слишком поздно. Алекс пробивает; шайба, проскочив мимо клюшки вратаря, влетает в сетку.

Алекс забивает решающий гол.

Болельщики подрываются с мест, и я тоже. Такого кайфа я еще не испытывала. Игроки «Чикаго» неистовствуют на льду, стискивая друг друга в агрессивных, но полных восторга объятиях. Жены и дети выбегают к восторженным мужьям и отцам, и все это транслируют на огромных экранах.

Кубок во всем его великолепии идет по рукам. Алекс, подняв его над головой, делает по катку круг почета, глядя на меня с триумфальной улыбкой. Неожиданно мое лицо выхватывает камера, показав всей арене. Я закрываюсь подушкой, но улыбаюсь в ответ.

Когда мы выходим в коридор, Сидни тащит нас в сторону раздевалки. Я не против, но живот сводит от волнения. Мама с Шарлин закрывают меня от журналистов своими телами, но тех слишком интересует команда, и меня они даже не замечают. По крайней мере, пока.

Миллионы микрофонов окружают игроков, и в центре внимания, конечно же, Алекс. Ребята сияют, держа в руках массивный трофей. Кто-то из репортеров сует микрофон Алексу прямо в лицо.

– Каково это – забить решающий гол?

– Я рад, что смог помочь команде в такой важный момент. Все мы здесь постарались ради этой победы. – Он забрасывает руку на плечи стоящего рядом Даррена. – Мы взяли кубок единым фронтом, и я очень нами горжусь.

Вот это мой Алекс. Человек, которого, как мне казалось, я знала. Человек, который разделяет победу с другими. Меня заводят его скромность, его умение держать себя. Как бы я хотела, чтобы он действительно был таким – мужчиной, в которого я влюбилась.

Оглядевшись, Алекс улыбается, заметив меня, и ямочки на щеках сияют ярче. Передав кубок Даррену, он выхватывает микрофон у ближайшей журналистки. Надо отдать ей должное, она не сдается без боя и какое-то время держится за него, комично вытянув руку.

– Я ненадолго, – успокаивает ее Алекс, а потом вновь поворачивается ко мне. – Вайолет Холл. Прости меня, идиота, что не сказал этого раньше. Я люблю тебя.

На мгновение воцаряется тишина. А потом толпа заходится оглушающим ревом. Вопросы журналистов смешиваются с криками и подбадриваниями. Вспышки камер слепят меня, у лица маячат микрофоны, но я не слышу вопросов. Да и говорить не могу. Слишком поражена.

Алекс Уотерс на глазах всей страны пожертвовал своей собственной минутой славы.