Глава 14. Поместье капитана

Эдмунд Хардфорд

Тиканье часов в кабинете особняка на Беркли-сквер звучало как удары молота по наковальне моей совести. После той сцены в театре, после ледяного молчания в карете, когда Элиза не смела поднять на меня глаз, я не мог найти покоя. Образы, порождённые словами легкомысленной Клариссы Кармайкл, преследовали меня с жестокой настойчивостью.

«Просила адрес в субботу вечером… За день до дуэли…»

Боже правый! Значит, это было не просто письмо! Значит, она пошла туда. К нему! Юная, неопытная, только-только начинающая осваиваться в этом змеином логове Лондона маркиза Элиза Грей, в трауре, под покровом ночи, одна… Отправилась через весь город к дому этого негодяя Уитмора! Мысли о том, что могло случиться, сводили меня с ума. Тёмные переулки, подозрительные экипажи, пьяные матросы у доков, которые ей наверняка пришлось миновать… И сам Уитмор! Его циничная наглость, его полное отсутствие чести… Что он мог сделать, застигнув её одну, в своём доме, под покровом темноты? Меня охватывал холодный липкий ужас, от которого сжималось горло. Она могла не вернуться! Или вернуться… сломленной.

И вина, тяжёлая, как камень, легла на мои плечи. Я — её опекун, пусть не официальный, но это дела не меняет… Я дал слово покойному маркизу, её отцу, моему командиру и другу, защитить его единственное дитя. И как я защитил? Не уследил. Не подумал. Не догадался, что её благородное, но безрассудное сердце способно на такой отчаянный шаг ради… ради меня. Я, опытный офицер, проглядел маневр противника, который угрожал самому дорогому, что мне было доверено. Это была моя катастрофическая ошибка, моё непростительное ослепление. Я был слишком занят своими чувствами, своей обидой на её холодность, своим желанием наказать Уитмора, чтобы увидеть, как глубоко она переживает за мою жизнь!

А ведь я… я малодушно испытал облегчение, когда Уитмор не явился на поле!

Да, я жаждал преподать ему урок, заставить ответить за его слова о моей ране и за его посягательства на Элизу. Но когда рассвет застал меня одного на влажной от утренней росы траве, с пистолетами в ящике, первым чувством было не разочарование, а глубокая, постыдная слабость — благодарность за то, что мне не пришлось марать руки кровью этого… этого бездельника. Стыдно признаться даже самому себе, но это так.

Дуэль с ним? Человеком, чьё единственное «достижение» — искусство мошенничества и совращения доверчивых девиц? Это всегда казалось мне ниже достоинства офицера. Мы дерёмся с равными на поле чести, а не сводим личные счёты с гражданскими франтами в их дурацких поединках. На моей стороне был опыт, возраст, трезвый расчёт, несмотря на эту проклятую руку… Но разве это оправдание? Если бы не Элиза и не оскорбление памяти её отца, я бы, пожалуй, проигнорировал его выходку, как назойливый писк комара. Но она… Она сделала меня уязвимым. Она ввела в уравнение невыносимый риск.

И теперь этот риск обернулся её собственным безрассудством. Она пошла к нему! Ради меня. Эта мысль одновременно ранила и согревала что-то глубоко внутри, но тут же леденила ужасом.

Мои соглядатаи довольно быстро выяснили всё… Она выменяла фамильные драгоценности — последнюю связь с погибшими родителями! — на призрачную надежду спасти жизнь своего «старика-опекуна». «Старика»… Это слово, не произнесённое вслух, но витавшее в её поступке, в её взгляде, полном жалости и вины после театра, жгло мне душу. Мне всего тридцать, Боже мой! Да, рядом с её восемнадцатью веснами — это пропасть!

Но разве я дряхл? Разве дух мой сломлен? Глядя на неё, на эту юность, свежесть, невинность, я чувствовал себя древним, покрытым шрамами — не только на руке, но и на душе, — инвалидом. Неужели она видит во мне лишь дряхлого ветерана, исполняющего долг перед другом? Мысль о том, что она может испытывать ко мне что-то большее, казалась абсурдной, почти кощунственной. Как этот «калека» может мечтать о таком цветке?

Смирись, Хардфорд. Смирись. Твоё место — быть щитом, тенью на стене, а не… не кавалером. Она должна выйти замуж за юного лорда, чистого, доброго, не обременённого ни ранами, ни тяжким прошлым, ни мучительной тайной в сердце.

Лондон стал невыносим. Мне нужен был воздух, простор, тишина. Я зашёл к миссис Торнтон, нарочито деловито сообщив, что управляющий в Хартфилде требует срочного внимания к осенним поставкам зерна и ремонту кровли на ферме. Это была правда. Но главная правда была в том, что я бежал. Бежал от неё, от своих чувств, от стыда и вины, от необходимости того самого разговора, который повис в воздухе после ухода Кармайклов.

Лошадь подо мной резво бежала по просёлочной дороге Суррея. Холодный ветер октября бил в лицо, пытаясь выдуть дурные мысли. Но они вились, как осенние листья. Я прокручивал в голове каждую деталь последних недель: её холодность после запрета общаться с Уитмором, тайные письма, прогулки в парке… Как я мог не связать это воедино? Я — разведчик, чёрт побери! Командир должен предвидеть действия противника. А я был слеп. Слеп, потому что был поглощён ею. Её страх в карете по пути на тот первый бал, её сияющие глаза после первого танца, её обида на моё вмешательство с Уитмором… Каждое воспоминание было и бальзамом, и ножом, ранившим меня снова и снова.

Вот и Хартфилд. Не замок маркиза, конечно, но уютное, крепкое гнездо. Каменный дом, вековые дубы, аккуратные поля. Слуги обрадовались моему приезду.

У крыльца меня встретил Бенсон, мой дворецкий, отставной сержант Гренадерского полка, прямой как штык, с лицом, высеченным из гранита, но с умным и честным взглядом.

— Добро пожаловать, — отсалютовал он по-военному чётко, беря поводья у конюха. — Погода для дел подходящая. Сухо.

— Спасибо, Бенсон, — кивнул я, спрыгивая на землю и стараясь не выдать привычной боли в руке при толчке. — Как дела в доме? Миссис Эббот не хворает? — спросил об экономке, доброй, но строгой женщине, ведавшей домом с незапамятных времен.

— Справляется, сэр, справляется. Печи топим исправно, запасы на зиму закладываем. Однако ж, она жалуется, что крыша на восточной стороне сарая опять течёт, починить надо, да плотники заняты на ферме.

— Запиши, Бенсон. Скажи миссис Эббот, чтобы к завтрашнему утру список самых неотложных дел по дому приготовила. И чтобы не перетруждалась, — я знал, что она будет работать до упаду, если не остановить.

— Так точно, сэр, — кивнул Бенсон, и в его глазах мелькнуло одобрение. Он ценил заботу о «своих».