Глава 21

— Боишься остаться в одном номере со мной? — спрашивает Бархаг, и в его голосе, как мне кажется, скользит нечто насмешливое.

Или я уже начинаю всё воспринимать как потенциальный флирт?

Я сжимаю на груди края пледа и качаю головой.

— Я немного неуютно себя чувствую в чужой каюте. Ведь люди…

Он фыркает, перебивая меня:

— Теперь она не чужая. Пока ты под моей защитой — это твоя каюта. Обещаю, что я тебя и пальцем не трону… без твоего согласия, — добавляет он последнюю фразу с хрипотцой, от которой у меня бегут мурашки по телу.

Я совсем запутываюсь — что это флирт? Или попытка расслабить меня ироничными замечаниями, отвлечь от произошедшего и заставить думать от другом.

Он говорит это так спокойно и твёрдо, что у меня не остаётся пространства для возражений. Да и, признаться, сил тоже не остаётся, тело всё ещё ватное после усыпляющего раствора. И я лишь улыбаюсь и киваю, неожиданно сдаюсь, соглашаюсь.

Ведь внутри себя я отлично понимаю, что быть одной после покушения — не лучшая идея, и просто с ума сойду от тревоги, случись мне остаться в одиночестве в своей каюте. Так что я ему даже благодарна за это “неприличное” предложение.

— Увы, женских ночных рубашек у меня не водится, — добавляет он спустя пару секунд паузы. — Но можешь надеть мою рубашку.

Он протягивает мне просторную белоснежную рубашку. Почти церемониально. Будто это мантия посвящения в таинственный орден тех, кто чуть не был похищен с борта роскошного парохода, но был спасён.

Я принимаю рубашку двумя руками, держу её на вытянутых ладонях, будто она из тончайшего шелка, хотя на самом деле это хлопок, легчайший и тонко выделанный.

От неё пахнет им. Его запах уже успел прочно осесть где-то внутри моей памяти. Спокойный, древесный, с чем-то тёплым, тяжёлым — как янтарная смола на хвойных деревьях, что хочется вдыхать его еще и еще, пока легкие на заполнятся этих запахом, а голова не начнет слегка кружится от его свежести и терпкости.

— Переоденусь за ширмой, — бормочу я, указывая на дальний угол, скрытый массивной перегородкой.

Он кивает и отворачивается, хотя мог бы и не делать этого — ширма от пола до потолка. Всё равно мне почему-то тепло от того, что он делает вид, будто даёт мне максимум приватности. Забавно, учитывая, что я буквально уже побывала в его постели.

Когда я возвращаюсь в рубашке, она оказывается мне почти по колено, рукава достают до самых кончиков пальцев, он не комментирует. Просто кивает коротко. А я сажусь на кушетку и поджимаю под себя ноги.

Он в это время зажигает ещё один бра, глядя на окно, за которым бушует шторм. Стёкла дрожат, как живые.

— Уляжется, — говорит он, будто улавливая мои мысли.

Я киваю. Но внутри всё ещё волнами накатывает тревога, хоть качка действительно становится слабее по сравнению с той, что была еще несколько часов назад. Шторм явно идет на спад. Но я никак не могу успокоиться, хоть все позади — и непогда, и неудачное покушение.

Наверное, поэтому я не прошу остаться одной. Я даже наоборот — рада, что он здесь. Всё равно мне не уснуть.

Он садится в кресло, рядом с кроватью, наклоняется вперёд, локти на коленях, руки сплетены в замок. Тихо. Только за стеклом и редкие потрескивания дерева. Олимпия тяжело врезается в волны.

— Не могу уснуть, — признаюсь через некоторое время. — Зачем меня хотели похитить? Кому это вообще нужно?

Он не отвечает на вопросы, на них вряд ли у кого-то есть ответ, но просто успокаивает:

— Всё прошло, — говорит он. — Я здесь. Пока ты в этой каюте, никто и пальцем тебя не тронет.

Я вдруг прыскаю со смеху, вспоминая, что и про себя он так же говорил. Он сначала недоуменно поднимает на меня глаза, хмурит брови. Но тоже понимает о чем я, и корокто смеется:

— Да-да, это правило без исключений.

— Спасибо, — шепчу я. — Если бы не ты…

Он резко выпрямляется и подходит ближе. Останавливается рядом с моей кушеткой, глядит сверху вниз. Свет от лампы подчеркивает его скулы, тень ложится на глаза. Голос становится хриплым, глухим:

— Не говори «если бы не я». Я пришёл. Успел. И буду рядом, пока нужно.

Я замираю. В его голосе нет угрозы. Но есть что-то другое. Слишком плотное. Слишком близкое. Слишком…такое, от чего кровь будто закипает внутри.

Я чувствую, как он берёт меня за ладонь. Его пальцы обжигают кожу, но я не отстраняюсь. И не могу отвести взгляда, даже если бы захотела. Но я не хочу.

— Я чувствую вину, — говорю вдруг. — Мне кажется, со мной постоянно что-то происходит, и ты вынужден меня постоянно спасать, то от катастрофы с падением вагона в пропасть, то от похитителя, то от шторма…

— Рад быть полезным — говорит он, сверкая глазами. — Я меня расстраивает, что ты думаешь, что доставляешь какие-то проблемы. Всё с точностью до наоборот!

Я невольно усмехаюсь.

— Ты уже злился. Кажется, до сих пор немного злишься.

Он не отвечает. Зато подаётся ближе. Наклоняется. Я чувствую его дыхание на своей щеке. Лёгкое, еле уловимое. Губы почти касаются моего виска, но не прикасаются.

— Скажи, если я делаю что-то не то, — шепчет он. Глаза горят в полумраке.

Я качаю головой. Сердце стучить где-то…. Везде! В каждой клеточке моего тела грохочет гулкими ударами. Я отвечаю срывающимся голосом:

— Нет… всё правильно.

Он касается моей щеки. Осторожно. Будто боится спугнуть.

— Скажи ещё раз, — просит он.

— Всё правильно, — шепчу я. Голос дрожит. От волнения, от страха, от желания — от всего сразу.

Его губы касаются моих. Осторожно, почти невесомо. Но я не отстраняюсь. Я отвечаю. Я тянусь к нему, забывая про прошлое, про шторм, про проклятые усыпляющие платки. Я здесь. Сейчас. С ним.

Он поднимает меня на руки, легко, будто я ничего не вешу. И несёт обратно к кровати.

Я не думаю. Не боюсь. Не колеблюсь.

Просто прижимаюсь крепче.