Глава 32

Марта

Тепло. Сначала только оно. Густое, обволакивающее, как пар от горячего чая, который кто-то разливает по венам. Тело тяжёлое, словно в бане распарили, а теперь запоздало пытаются охладить.

Я пытаюсь пошевелить пальцами, и они послушно вздрагивают под тонкой простыней. Вслед за ощущениями приходит обоняния. Я чувствую запах  знакомый, успокаивающий. Его запах.

Глаза открываются медленно, словно веки приклеены друг к другу, верхнее к нижнему. Ресницы слиплись. Приходится с трудом продирать их, словно тело забыло — как это открывать легко глаза. Сейчас мне приходится прилагать для этого усилия.

Я вижу, что в каюте уже царствуют вечерние сумерки. Сквозь стёкла иллюминаторов пробивается тёмно-синий свет, окрашенный последними отблесками розового заката над морем.

Низкий, ритмичный гул двигателей отдаётся прямо в позвоночник. Лампы в каюте горят приглушённо, мягким золотистым светом.

Я лежу в его постели. На мне его ночная рубашка, та самая, белая, слишком мне большая, рукава свисают, закрывая ладони. Принюхиваюсь осторожно, чую, как пахнет каким-то бальзамом: свежим, с ноткой мяты. Понимаю, что именно он, видимо, холодит мою кожу. Внезапно в голове в один пазл складывается: запах бальзама и то, что я помню его. Он же от ожогов?! Ожоги… они были?

В голове пусто. Воспоминания словно обрывки бумаги носятся по ветру, не собираются воедино.

Словно вспышки в памяти:

Огонь. Дикая боль… Вода. Холод, который выбивает воздух из легких одним ударом.

И сон… долгий, вязкий сон, в котором я проваливаюсь снова и снова. Корабельный доктор. Его голос, спокойный и монотонный, как стук поршней в паровом двигателе: «Я вкокол ей успокоительное. Ей нужно отдохнуть, восстановиться…».

Я поворачиваю голову.

Бархаг сидит в кресле у кровати, локти на коленях, лицо опущено в ладони. Плечи напряжены, как будто он держит весь вес парохода на себе. Его рубашка расстёгнута на две пуговицы, воротник смят, волосы растрёпаны.

Я никогда не видела его таким… человеческим. Таким уставшим. Кажется, он задремал ненадолго. Спал ли он вообще или всё время караулил, когда я приду в себя?

Он чувствует мой взгляд.

Поднимает голову резко, как будто его ударили по плечу, заставив проснуться. Глаза — красные, воспалённые, но в них вспыхивает такое облегчение, что у меня перехватывает дыхание.

— Марта! — Произносит он хриплым, надломленным голосом.

Резко вскакивает, что кресло дёргается, падает на пол. В следующую секунду мой мужчина оказывается рядом, садится на край кровати, осторожно, словно я из тончайшего фарфора сделана времён династии Мин.

Берёт мою руку обеими своими, огромными, шершавыми, и прижимает к губам. Долго молчит, просто дышит на мои пальцы.

— Ты проснулась, — наконец шепчет он. — Два дня… два проклятых дня.

Я пытаюсь улыбнуться:

— Похоже, я всё пропустила. Я… помню огонь. И воду. А потом… ничего.

Он кивает, не отрывая глаз от моего лица, ждёт, что я еще смогу вспомнить. Я морщусь, пытаясь собрать осколки памяти.

— Я прыгнула сама… боялась, что сгорю заживо.

— Ты чуть не утонула, — его голос тих, словно говорит через силу. — Когда я вытащил тебя… ты не дышала. Совсем.

Он замолкает. Пальцы сжимают мою руку чуть сильнее. Отчаянно как-то, будто я могу ускользнуть снова в глубокие воды за бортом.

— Я думал, всё. Конец. Я думал, что потерял тебя.

Я тянусь к нему свободной рукой, он наклоняется ко мне навстречу, и я касаюсь его щеки. Щетина колется, под глазами тени. Он выглядит так, будто не спал эти два дня вообще.

— Ты прыгнул за мной, — шепчу я наугад хоть и не знаю наверняка, просто не могу представить себе другого варианта.

— Конечно!

Я вдруг понимаю, насколько он напуган. Этот огромный орк, который одним взглядом заставляет матросов вытягиваться по струнке, сейчас выглядит потерянным.

— Ты напугала меня, — признаётся он, — будь моя воля, я бы запер тебя здесь. В этой постели. И не выпускал бы ни на шаг».

–Твой личный плен? — улыбаюсь я ему, мне хочется, чтобы он тоже улыбнулся в ответ.

План срабатывает, и его губы чуть дергаются в подобие кривоватой улыбки:

— Да! — Он наклоняется, касается лбом моего лба. — Пока ты не дышала, я тоже не дышал. Просто забыл, как это…

–Я здесь, — шепчу, чуть сжимая его пальцы, — я жива. Всё хорошо.

Он отстраняется чуть-чуть, смотрит в глаза. Потом медленно, осторожно целует меня в висок, в кончик носа, в уголок губ. Вижу, как он сдерживается, в то время как ему хочется стиснуть меня в объятьях, он осторожничает, боится навредить мне. Но я не хочу осторожности.

Приподнимаюсь на локте, тянусь к нему, обхватываю за шею. Он замирает на секунду, а потом отвечает. Поцелуй глубокий, жадный, полный того страха, который он носил в себе два дня. Его руки скользят по моей спине — через ткань рубашки, осторожно, обходя места, где ещё может быть больно.

— Ты вся дрожишь, — бормочет он в мои губы.

— Ты тоже, — хмыкаю я в ответ.

— Ты ещё слабая.

— Тогда будь нежным!

Это всё, что ему нужно. Слегка отстраняется, смотрит на меня — глаза тёмные, почти чёрные затягивают меня в его личную бездну. Сканирует меня, будто не уверен, что все правильно расслышал.

Но я не собираюсь отступать, тяну его за шею к себе ближе. Хочу вдохнуть его запах, почувствовать его прикосновения, кожа к коже.

Он укладывает меня обратно на подушки, но сам теперь ложится рядом. Его руки скользят по моим плечам, вниз по рукам, переплетают пальцы. Целует запястья, там, где бьётся пульс. Потом шею. Место, где бальзам оставил лёгкий аромат мяты. Я вздрагиваю, когда его губы касаются ключицы.

— Ты была вся в синяках и следах огня, –  шепчет он

Его пальцы бесконечно гладят мою кожу, как будто это необходимо, чтобы убедиться, что со мной всё в порядкен. Я тянусь к нему, касаюсь его лица, провожу по щеке, по скулам. Оказывается, даже без сознания можно скучать. И теперь я понимаю, что соскучилась невероятно.

Он целует меня снова. Его губы спускаются по шее, к груди, задерживаясь на каждой родинке, на каждом сантиметре кожи.

Я выгибаюсь под его прикосновениями, чувствуя, как страх, его и мой, смешивается с облегчением, и отступает понемногу под его натиском. Одним на двоих.

Наслаждение накатывает волной, тёплой, разливающейся по венам. Бурлящей пузырьками внутри.

Бархаг расстегивает пуговицы своей-моей рубашки медленно, одну за другой, открывая меня сантиметр за сантиметром, разворачивает словно фантик на конфете, и каждый раз целует обнажённую кожу, шепчет, какая я красивая и нежная. Постепенно переходит на жаркие пошлости.

Его руки — грубые от работы с механизмами, но такие нежные сейчас — скользят по моим рёбрам, животу, бедрам. Я запутываю пальцы в его волосах, прижимая ближе. Он все правильно понимает, ныряет вниз и находит губами самую горячую точку, средоточие моего удовольствия.

Нежно и осторожно его язык скользит медленно, лаская, посасывая. Наслаждение нарастает, сладкое, острое, я оживаю под его руками, под его губами.

— Бархаг…Бархаг… пожалуйста… — шепчу я.

Он делает несколько быстрых движений языком, и из моего горла рвётся крик, который я не могу сдержать.

Бархаг рывком поднимается, целует меня в губы. Я чувствую свой вкус на нём, солоноватый, живой. Его тело прижимается ко мне, горячее, сильное, дрожащее от эмоций. Он входит медленно, давая мне время почувствовать каждую секунду, каждый сантиметр. Заполняет меня неотвратимо, пока я стискиваю его внутри, и тут же начинает двигаться, почти полностью выходя из меня и быстро возвращаясь, растягивает, гладит внутри.

Наслаждение захлёстывает нас обоих. Оргазм накрывает нас одновременно. Бархаг  замирает внутри, прижимаясь лбом к моему. Пытается восстановить сорванное дыхание. Потом просто лежит рядом, обнимая так крепко, будто боится, что я исчезну.

— Обещай, — говорит он хрипло. — Больше никаких лабораторий. Никаких экспериментов. Пока мы не поймём, что это было.

Я послушно киваю, прижимаясь к его груди.

— Обещаю!

А пока я засыпаю под мерный гул двигателей парохода и стук сердца Бархага, чувствуя, что в его объятиях я точно в безопасности. И ничего больше со мной не случится.