Глава 33

Солнечный зайчик пляшет на краю изящной фарфоровой чашки, упрямо пытаясь ослепить меня. Я щурюсь, отодвигаю чашку чуть в сторону, но луч настойчиво находит новую цель — серебряную ложку, лежащую на краю блюдца. Утро. Тишина. И только глухое, утробное биение сердца «Олимпии» где-то глубоко под нами нарушает абсолютную тишину.

Я сижу в кресле у стола в каюте Бархага. Вернее, в нашей каюте на эти последние дни плавания. От этой мысли щеки теплеют, и я прячу улыбку в чашку с кофе. Аромат горьковатый, бодрящий. С удовольствием вдыхаю запах. Пью маленькими глотками.

Бархаг сидит напротив, листает утренние сводки, но я вижу, как его взгляд раз за разом скользит не по цифрам, а по моим рукам, обернутым вокруг чашки. На тыльной стороне ладоней и запястьях еще видны слабые розовые пятна, следы ожогов, приглушенные лечебным бальзамом с запахом мяты и чего-то древесного. Они не болят, только слегка стягивают кожу, напоминая.

— Ешь, — его голос, низкий и привычно властный, звучит тише обычного. Он откладывает бумаги и пододвигает ко мне тарелку с идеально запеченным омлетом, украшенным зеленью. — Белок нужен для восстановления тканей.

Я вздыхаю, преувеличенно покорно, и отламываю вилкой кусочек.

— Доктор Моггарн, если я буду есть каждый раз, когда вы скажете, я не влезу ни в одно из платьев от мадам Везерли к нашему прибытию.

— Значит, закажем новые, — парирует он без тени улыбки, но в уголках его темных глаз таится знакомое тепло. — Леди в моем окружении не должны терзаться из-за размера платья. Только из-за сложных рабочих задач.

Я откусываю. Омлет тает во рту, воздушный и нежный. Он прав, как всегда. Я уже почти пришла в себя после… несчастного случая. Слабость отступает, в теле снова живет энергия, беспокойная и требовательная. Она шепчет, что нельзя просто сидеть и ждать, пока все закончится. Нужно действовать. Нужно понять.

Бархаг наблюдает, как я ем. Следит за выражением моего лица, словно стоит ему увидеть какой-то то намёк на боль, так он сразу призовёт всех лекарей. Но ничего такого нет, и его плечи, кажется, немного расслабляются.

— После полудня будем в Ларденбридже, — говорит он, отпивая кофе. — У меня там ряд встреч. Контракты, осмотр новых доков. Скучная бумажная работа.

— Я могу помочь, — предлагаю я сразу, слишком быстро. — Составить протоколы, подготовить выжимки из договоров…

— Ты будешь отдыхать, — он перебивает мягко, но так, что спорить бесполезно. — Прогуляешься по набережной. Ларденбридж славится своими цветочными рынками и кафе. Там тепло даже зимой. Тебе понравится.

Он говорит это, глядя мне в глаза, и я читаю в его взгляде не приказ, а просьбу. “Пожалуйста, просто побудь в безопасности. Дай мне знать, что ты в порядке” Это обезоруживает сильнее любого приказа. Но вообще-то я не та, кого интересуют только красивые платья и вкусные пирожные.

— Я не хочу быть просто украшением, Бархаг, — разглядывая скачущего солнечного зайчика.

— Ты и не будешь, — его рука накрывает мою, осторожно, обходя розовые участки. Его пальцы шершавые, горячие. — Ты будешь моей женой, которая имеет полное право взять выходной после попытки ее убийства. Даже двух.

Сердце пропускает удар. Он еще не делал предложения, не говорил таких слов вслух при свете дня. Но в этом «будешь» звучит такая железная уверенность, такое принятое решение, что спорить кажется кощунством. Я просто сжимаю его пальцы в ответ.

Тишину нарушает осторожный стук в дверь.

Бархаг хмурится, но кидает:

— Войдите!

Дверь открывается, и на пороге замирает профессор Терволен, виновник инцидента.

Он выглядит так, будто не спал несколько ночей. Очки слегка сползли на переносицу, волосы, обычно аккуратно уложенные, всклокочены, а под глазами лежат синеватые тени. Но больше всего поражает его выражение лица. Увидев меня сидящей за столом, с чашкой в руке, с живым румянцем на щеках, он буквально застывает, рот приоткрывается.

— Леди… леди Марта, — наконец выдыхает он. Голос звучит хрипло, сдавленно. Он делает шаг внутрь, и его взгляд лихорадочно скользит по мне, будто он проверяет иллюзию. — Вы… вы встали. Выздоровели. Это… это чудесно!

Он произносит это с такой искренней, почти болезненной радостью, что мне на мгновение становится неловко.

— Доброе утро, профессор, — киваю я. — Да, мне гораздо лучше. Спасибо за беспокойство.

— Беспокойство? — он качает головой, и его руки беспорядочно жестикулируют. — Это не беспокойство, это ликование! Видеть вас в таком… в таком цветущем состоянии! Ваша жизненная сила, ваша регенерация… феноменальны! Наука должна изучать таких, как вы!

Его восторг кажется чрезмерным, на грани истерики. Бархаг молча наблюдает, откинувшись на спинку кресла, с выражением лица очень походящем на каменную маску.

И вдруг тон профессора резко меняется. Восторг сходит, сменяясь озабоченной, укоризненной миной ученого.

— Но, моя дорогая, позвольте сделать вам замечание как исследователь исследователю, — он качает пальцем. — Вы, несомненно, нарушили технику безопасности. Я ведь четко предупреждал о нестабильности начальной фазы резонанса с эмбракситом! Ваш порыв, хоть и понятный с эмоциональной точки зрения… Он был слишком спонтанен. Наука, леди Марта, требует ледяного расчета, а не сердечных порывов!

Глаза его бегают, он не смотрит прямо ни на меня, ни на Бархага. Он снимает с себя ответственность. Прямо здесь, в лицо. И где-то глубоко внутри меня закипает что-то холодное и острое.

Я порывисто отодвигаю от себя кружку. Звон фарфора звучит неожиданно громко.

— Профессор, — говорю я четко, заставляя его наконец встретиться со мной взглядом. — Я сделала все в точности, как вы указали. Никакого «порыва» не было. Только следование инструкциям.

Он моргает, губы подрагивают.

— Ну… возможно, субъективное восприятие…

— Возможно, — перебиваю я, и чувствую, как Бархаг настораживается, а профессор кивает, сглатывая. — Но если непонятно, что в действительности произошло, то тогда давайте повторим эксперимент, — произношу я спокойно. В каюте становится тихо настолько, что слышно, как за бортом кричит чайка. — Прямо сегодня. Пока мы еще в пути.

Реакция следует мгновенно. Единодушная и оглушительная.

— Нет!

Бархаг  даже не повышает голос. Он просто констатирует. Его глаза становятся темными, как беззвездная ночь, все тепло из них ушло, осталась только сталь. — Абсолютно исключено. Никаких экспериментов. Точка.

Профессор Терволен вторит ему, но его «нет» — это визгливый, панический отпор. Он отшатывается, руки взлетают в защитном жесте.

— Нет, нет, леди Марта, вы не понимаете! Это невозможно! После такого системного шока… ваш организм, ваша аура… им нужен покой! Месяцы, возможно, годы! И оборудование… оно требует полной перекалибровки! Я не могу… я не возьму на себя такую ответственность!

Он почти лепечет, его лицо белеет. Это не просто отказ. Это животный, иррациональный страх. Даже не верится, что он боится не за меня, по крайней мере пару дней назад, точно не боялся. Быть может, он боится чего-то другого.

— Но… — Пытаюсь я возвражать.

Бархаг медленно поднимается. Его рост всегда подавляет, но сейчас он кажется монолитом, о которую разобьется любое неповиновение.

— Тема закрыта, — говорит он. — Аргат, прошу нас извинить, мы бы хотели с леди Мартой обсудить рабочие вопросы.

Терволен кивает, как марионетка, бормочет что-то невнятное и почти выбегает из каюты. Дверь закрывается за ним с тихим щелчком.

Наступает тишина. Бархаг проводит рукой по лицу, и в этом жесте — усталость и раздражение.

— Сегодня у тебя выходной, — повторяет он, глядя куда-то мимо меня, в пространство, где, кажется, уже строятся планы, как оградить меня от всего мира. — Последний день плавания на “Олимпии”. Ступай на палубу. Подыши воздухом. Посмотри на чаек. Забудь о документах, таблицах и… профессоре с его странными и опасными экспериментами, а тем более об их повторении.

Он подходит, кладет тяжелую ладонь мне на голову, коротко, почти по-отечески проводит по волосам.

— Я скоро вернусь. Мне нужно отдать распоряжения к прибытию.

Он выходит, оставляя меня одну с недоеденным омлетом, остывающим кофе и бушующим внутри вихрем мыслей.